Растворяюсь в тебе
Шрифт:
Поэтому я с большой гордостью и чувством глубокого удовлетворения доказываю, что он ошибался.
— Ее зовут Эмери. Она владеет книжным магазином под названием Lit Happens, в который я хожу уже много лет. Она сказала, что ты был ее клиентом, и подумала, что я могу подойти для этой работы.
Губы Коула приоткрываются. Он моргает. Затем закрывает глаза, тяжело выдыхает и бормочет: — Черт.
Не такой реакции я ожидала.
— Что это значит?
— Я не клиент Эмери. Она моя невестка.
Краем
— Невестка?
Коул открывает глаза и смотрит на меня, кивая.
— Да. Она замужем за моим старшим братом, Каллумом.
— С какой стати она сказала мне, что ты ее клиент?
— Я полагаю, чтобы защитить меня.
Это немного задевает мои чувства. Неужели она думает, что я какая-то наемница?
— Почему тебе нужна защита?
Он проводит рукой по волосам и тяжело выдыхает.
— Это просто наша фишка. Наше семейное дело.
— Это не имеет для меня ни малейшего смысла.
Коул поворачивается и шагает по кабинету, уперев руки в бедра. Это небольшой офис, поэтому он разворачивается за считанные секунды, возвращается ко мне, затем делает еще один поворот и повторяет процесс.
Ненавижу себя за то, что заметила, как он красив. Какой мужественный. Как его темные волосы ложатся на воротник его бледно-голубой рубашки. Как выделяются вены на его предплечьях.
Как здорово его задница смотрится в этих черных брюках.
— Мы очень закрытые, — говорит он, продолжая ходить. — Нам приходится быть такими. Ты даже представить себе не можешь, какими мишенями мы являемся для всякого рода подонков, мошенников и аферистов. — Его голос понижается. — Похитителей.
Похитителей?
Вспоминаю, как все скрытно относились к этой работе, все соглашения о неразглашении, которые мне пришлось подписать, и обручи, через которые мне пришлось прыгать из-за пресловутой приверженности компании к конфиденциальности, и с замиранием в животе понимаю, о чем он говорит.
МакКорды — миллиардеры. Конечно, каждый хотел бы получить часть денег его семьи. Империи его семьи. От него самого.
Эмери просто проявляла осторожность.
То есть я знаю ее какое-то время, но мы не то, чтобы близкие подруги. Мы никогда не тусовались вместе. Она имела полное право быть осторожной. На ее месте я бы, наверное, поступила так же.
К сожалению, это понимание вытягивает из меня весь гнев, будто выдернули пробку. Я стою, гадая, должен ли кто-то из нас извиниться первым, и быстро решаю, что если он начнет, я последую его примеру.
— О. Понятно.
Он перестает вышагивать. Изучая мое лицо
— Что ты поняла?
— Ничего.
Его выражение лица портится. Он складывает руки на груди и смотрит на меня исподлобья — привычка, из-за которой его могут скоро кастрировать.
— Это была просто фигура речи.
— Нет, не была.
— Да, так и было.
— Я знаю, что это неудобно для тебя, но я могу сказать, когда ты лжешь.
— Вздор.
— Это правда.
— Да? Как?
— У тебя странный голос.
— Нет, это не так.
— Да, это так. Ты становишься похожа на умирающего осла.
Коул говорит это, не меняя ни выражения лица, ни тона, но я знаю, что это оливковая ветвь. Это маленькое напоминание о нашей удивительной ночи вместе — его игривый способ сказать: ой, прости, я обвинил тебя в том, что ты расчетливая, жадная до золота шлюха, давай попробуем вести себя хорошо.
Но подождите, это может быть ловушкой. Он может пытаться проверить меня, чтобы узнать, буду ли я с ним флиртовать. Неужели он все еще думает, что я здесь только для того, чтобы его потрясти?
Или он ведет себя неуместно? Он надеется, что я буду стоять на коленях под его столом и делать ему еженедельный минет, а это его способ намекнуть на это?
Боже, как все запутано. Понятия не имею, как реагировать. Юмор? Возмущение? Презрение?
Чувствуя себя неловко, решаю, что если он будет хитрить и его невозможно будет уличить, то я поступлю также. Я сохраняю нейтральный голос и выражение лица, как будто мне скучен весь этот разговор.
— Осел не умирал. Ему вырвали зуб.
— Нет. Он умирал.
— Мне кажется, ты не так все помнишь.
— Я все прекрасно помню.
— Ты уверен?
— Я уверен.
— Какого цвета был чихуахуа?
— Чихуахуа была лысой.
— Какое животное хищник увидел в баре?
— Голубь. И я не сказал «хищник», я сказал «хищная ночная птица». И это было не в баре, а на поляне.
Мы смотрим друг на друга. Никто из нас не улыбается. В комнате душно и слишком тесно. Я понятия не имею, ссоримся мы или флиртуем. Мне более приятно делали корневые каналы.
— Хищная ночная птица? Значит, ты сова.
На его красивом лице появляется легкое выражение отвращения.
— Я не сова.
— Ты уверен? Ты чем-то напоминаешь сову.
— Чем же?
— Многим. Большие немигающие глаза. Коренастое тело. Шеи нет.
Коул прищуривается, глядя на меня. Я сопротивляюсь желанию высунуть язык.
Наше безвыходное положение прерывается, когда кто-то стучит в дверь. Мы поворачиваемся и видим молодого человека, стоящего снаружи. Он высокий, красивый и очень похож на Коула, только блондин. Широко улыбаясь, он поднимает руку и шевелит пальцами в знак приветствия.