Парадиз
Шрифт:
И, с одной стороны, казалось, это очень удачно. Плохо ли: работает другой, а премию начисляют тебе. С другой — Дебольского все надсаднее терзало подспудное унизительное раздражение.
В то время как подбор свалили на Попова (который отдувался за все кадры, целыми днями корпел с телефоном, не поднимая головы; или с утра до ночи собеседовал, выпроваживая одного и тут же впуская следующего), Дебольский, по сути, оказался не у дел. Он с полным правом мог просто плевать в потолок. Зарайская то ли от переизбытка энергии, то ли по какой-то детской наивности взвалила все на себя. Между делом успевая
Сигизмундыч, как обычно, орал. Но делал это как-то без огонька и даже несколько снизив долю пафоса. Он по-прежнему боялся не угодить дирекции. Но уже как-то остерегался и саму Зарайскую: то ли из-за ее неофициального, но всем известного аморально высокого положения, то ли из-за кипучей энергии, превосходящей даже его собственную.
Впрочем, Дебольский поймал себя на мысли, что в последнее время начал относиться к шефу спокойнее. И даже во время устраиваемых им выволочек слушал как-то отстраненно. Больше вглядываясь в его сморщенное, насупленное лицо, толстые, ходящие ходуном, брови, щуплую, до смешного импозантную фигуру. И испытывал к нему какую-то подсознательную жалость. Больше не позволяя себе так уж откровенно глумиться над Сигизмундычем за глаза.
Да и на прочих коллег он теперь посмотрел с каким-то новым интересом, подспудным любопытством. А ведь они, оказывается, люди. Со своими жизнями, даже тайнами, проблемами, обреченностями. Раньше ему такая мысль в голову не приходила.
Он впервые обратил внимание, что дважды в день — в строго определенное время — Антон-сан выходит с телефоном в коридор. Все прочие звонки он совершал исключительно на рабочем месте. Уставившись невидящим взглядом в мерцающий монитор компьютера. А для этих разговоров выходил. Что могло означать только одно: звонит он (на этой мысли Дебольский неприязненно поеживался, в неполной уверенности формулируя для себя непривычное слово) партнеру. Или, судя по словам Зарайской, сожителю.
И не то чтобы лицо тайм-менеджера при этом как-то менялось, или выражение его становилось мягче или интимнее. Но Дебольский теперь точно знал, что происходит. И ощущал в себе два противоположных чувства: понимание и болезненное отвращение. Он пока не знал, как к этому относится, и сомневался: а хорошо ли, что Зарайская ему рассказала?
Раньше ему казалось, что они с Антоном-сан если не друзья, то, во всяком случае, хорошие приятели. И он даже подумать не мог, что тот испытывает по отношению к нему чувство, чем-то близкое к страху.
Но если с Антоном-сан все было неоднозначно, то с Жанночкой он теперь стал деликатнее. Пусть она квелая, неприметная, даже нудная. Но все же девчонка — тоже человек, и иногда можно было отцедить ей мимолетный комплимент. Не такой, чтобы он прозвучал как подачка, но и не из тех, которые могут заронить мысль об интересе. А просто так: дежурный реверанс, чтобы последняя замухрышка почувствовала прелесть жизни.
В этих размышлениях неделя перед корпоративом пронеслась удивительно быстро: казалось, он едва прикрыл глаза во вторник — и вот уже понедельник. И (по странной придури дирекции) —
Дебольский, проведший весь день в роли шофера, возящего собранную, деловитую Жанночку и какую-то остро оживленную, возбужденную Зарайскую по последним неотложным делам, должен был приехать в ресторан за два часа до начала.
Разоделся как жених. Для подобных мероприятий он специально держал два приличных — нет, лучше не так, — весьма-весьма приличных костюма. Чей черный итальянский шелк был призван кричать: я не заведующий партхозактива, я очень-очень успешный современный человек. Хотя и придавал мужчине, не носящему таких вещей каждый день, легкое сходство с гробовщиком.
Дебольский разбавил эту похабень чрезмерно ярким галстуком. И в меру матовыми туфлями. Не тем дешевым, лаковым блеском, который наверняка принесет на себе дурачок Волков. Дебольский умел выглядеть правильно и солидно. И привлекательно для женщин. Так, чтобы на него бросали взгляды.
Он, конечно, опоздал, причем на час. Но когда приехал, на месте были только: озабоченный Антон-сан, вызванивающий застрявшего в пробке ведущего, сосредоточенная Жанночка и суматошно взвинченный Волков, — остальные еще не прибыли.
Впрочем, так бывало почти всегда. Все вечно опаздывали и вместо семи собирались в лучшем случае в восемь — об этом знали даже сами рестораторы. Невозможно четко и в срок собрать такую толпу. Дирекция вообще почти всегда прибывала с опозданием. И их отдельный — с марочными коньяками — стол пустовал еще как минимум полчаса после начала мероприятия. Но и без них было не обойтись.
Дирекция почитала за хороший тон непременно присутствовать на подобных сборищах. Говорили, это идет от самого Корнеева. Никто: ни сами ведущие менеджеры, ни персонал, — от подобного соседства удовольствия не испытывал. Но этикет есть этикет. А вот сидеть те предпочитали отдельно и подальше.
Кроме дирекции, пожалуй, один Дебольский обладал привилегией поесть как ему удобно, а именно: стоя, в режиме шведского стола. Все эти дежурные сидения напротив друг друга вызывали в нем нестерпимое чувство моральной тошноты, остро отдавая деревней. Колхозным застольем.
В организации которого никогда ничего не менялось.
А началось все, как обычно, с неработающего микрофона. Хотя фирма, у которой арендовали звуковую аппаратуру, клялась и божилась, что все в рабочем состоянии, и сами они проверяли раз двадцать.
Только через пять минут суматошных метаний выяснилось, что какой-то идиот переключил тумблер питания. И процесс пошел.
Мальчик-ведущий работал на ура — с ним не ошиблись. В меру развязный и самую толику пошлый, он пришелся в самый раз, чтобы развеселить непритязательную публику, не уходя в похабный водевиль.
Зал гудел, музыка гремела, пошел самодеятельный концерт, а это любили. Заиграл приглашенный мини-оркестр, который был, пожалуй, чуть сложноват для общего уровня, но тоже вполне вписался. Директорский стол тоже потихоньку заполнился. Зазвенели приборы.