Парадиз
Шрифт:
— А Сигизмундыч? — Мысль о шефе и платиновой блондинке с красными губами на масляно-блестящем байке не давала ему покоя.
— Я уже говорила, он любит жену, — она покрутила пальцем шнурок, концы его завились, потом резко разметались в стороны. И снова свернулись вокруг руки. — Только не знает, как ей показать, — резко подняла голову. И губы ее — тонкие, подвижные — сложились в жесткую полоску: — А она устала додумывать сама. Она хочет слышать.
— А Антон-сан? — он уже не хотел спрашивать, но не мог остановиться.
Зарайская посмотрела на него долгим испытующим взглядом.
И вдруг она, откинувшись на спинку стула, расхохоталась — женщина за соседним столиком вздрогнула.
Шнурок между пальцев пропал.
— Он же гей, — оставила лишь тонкую улыбку в уголках губ и снова потянулась за вилкой.
А у Дебольского отвратительный, как тошнота, ком встал в горле. Брови его сами собой свелись к носу, лицо исказилось в какой-то удивленной, брезгливой гримасе. Он сам это знал, и Зарайская это увидела. Увидела, но ничего не сказала.
— Да, — кивнула она то ли ему, то ли себе. — И сейчас в отношениях, — взяла в рот кусок своего бисквита, поймала нижней губой каплю стекающей карамели — рассосала. Только потом заключила: — У него все хорошо.
Мысль об Антоне-сан неприятной занозой воткнулась в сознание Дебольского. Они работали вместе уже больше пяти лет, и никогда — даже в бреду — подобная мысль не возникала в его голове. И даже сейчас казалась чужеродной, привнесенной извне. Неприятно нарушающей привычную фабулу мироустройства. В нее не верилось.
— Он тебе сам сказал? — подозрительно нахмурился он.
Зарайская снисходительно усмехнулась:
— Нет. — И отрицательно покачала головой: — Нет, он не скажет. — Оторвала от губ маленькую вилку с тонкими остриями, помахала ей в воздухе, а тонкие губы ее сложились в трубочку, рассасывая карамель, на щеках образовались ямочки. — У него две жизни. Одна там, другая здесь. — И снова принялась за свое приторное пирожное. — Он их не смешивает. Боится вас. — Но, не донеся до рта, вдруг очень внимательно посмотрела Дебольскому в глаза — уголки ее век сузились: — В каком-то смысле ты его враг, — сказала она тихо, не отрывая взгляда, — он даже ненавидит тебя. — Откинулась на спинку стула и взялась за вилку. — Часть его, в глубине души. Он никогда не скажет, — покачала она головой. И Дебольский поймал себя на мысли: и правильно сделает. Он бы начал относиться по-другому. Возможно, на людях — напоказ — слишком безупречно, чтобы это могло показаться правдивым, демонстрировал бы дружелюбие. Но в душе нет. Никогда бы не относился как прежде.
— Но это видно, — безапелляционно констатировала Зарайская. И легко передернула острыми плечами: — Несложно догадаться. У меня были отношения с девушкой.
И снова Дебольский почувствовал укол. На этот раз болезненную ссадину на самолюбии. Женщина не должна была идти к другой женщине, предпочитать ее мужчине. Пусть речь и не шла конкретно о нем, но важен сам факт: любому мужчине.
Он несколько фальшиво, а потому отчетливо неприязненно, сделал вид, что переспросил в праздном любопытстве:
— И?
Зарайская беспечно повела плечом:
— И все кончилось.
— Как?
Она посмотрела Дебольскому в глаза. Настолько
— Плохо.
— Почему?
Зарайская подалась к столу, скрестив обтянутые джемпером руки и обхватив худыми пальцами острые локти:
— У нас были проблемы, — сказала, сумрачно блеснув глазами. — Она хотела, чтобы я любила ее.
— А ты?
Лёля улыбнулась, и в этой улыбке Дебольскому почудилось что-то болезненное.
— А я хотела, чтобы она любила меня.
И он отчетливо услышал за ее словами: каждая искала в отношениях более сильного партнера. И не нашла.
Она на секунду замолчала, потом будто сбросила с себя липкую паутину, заговорила легко, даже почти насмешливо:
— Это было предопределено. Такие отношения всегда не надолго.
— Почему? — снова спросил Дебольский.
Она рассмеялась:
— Ну, их же не держат дети и ипотека. Такие союзы быстрее распадаются. Там все сложнее. Или проще, как посмотреть.
— А Жанночка? — не выдержал он в неприятном потоке откровений.
Зарайская, впрочем, не была против.
— Она в меня немножко влюблена, — улыбнулась она.
И Дебольский со смешанным чувством неприязни и какого-то странного облегчения — чрезмерного недоверия — передернулся:
— Так она что, тоже?..
Но вместо ответа та звонко расхохоталась. И покачала головой — длинные волосы разметались по плечам, заиграли в нечестном свете искусственных ламп:
— Нет. Просто, — Зарайская в какой-то легкой задумчивости повозила пальцем по столу, так, будто мыслями она была не здесь, а в чем-то постороннем: личном, его некасаемом. — Она ощущает свою безнадежность. Ей просто нужно внимание. — И с неожиданной резкостью, будто насильно вырываясь из задумчивости, отрезала: — Все равно чье.
— И поэтому она хочет тебя?
— Нет, — покачала головой, — ей это не надо. Понимаешь, — облокотилась на стол в своем привычном жесте, глядя в лицо Дебольского прозрачными глазами. — Она мной восхищается. Во мне есть все то, чего никогда не будет в ней. И ей кажется, что это ценно.
И впервые Дебольский подумал о Жанночке. По-настоящему подумал, а не заметил ее присутствие краем сознания. Как сознают предмет интерьера: стоящий в углу сейф, громоздкий, надоевший шкаф.
Жанночка — высоченная девица, едва ли не выше самого Дебольского. Сухопарая и красивая — по-настоящему красивая. С длинными модельными ногами. Пышными черными волосами, ненатуральными кудрями лежащими вокруг вытянутого лица.
— Она очень хочет, чтобы ее полюбили, — тихо сказала Зарайская. — Хоть кто-нибудь.
Ему в голову пришла мысль: а были ли у Жанночки хоть какие-нибудь отношения? Не только он — все воспринимали ее как что-то само собой разумеющееся. И вот что странно: на куда менее красивых женщин Дебольский обращал внимание. Мысленно раздевал, оценивал. Разыгрывал варианты: а что если? Как она отреагирует, что будет, какая она в постели?
Но насчет Жанночки идея секса была неожиданна. Ненатуральна, противоестественна. И в этом заключалась странность, которую Дебольский не сразу смог себе объяснить.