Парадиз
Шрифт:
И почему-то интуитивно Дебольский почувствовал, что Корнеев сейчас готов на все. Ей достаточно позвать.
— А зачем? — тихим, чуть скрипучим голосом спросила Лёля, глядя ему в глаза. — И если ты хочешь спросить о вчерашней ночи — я была с человеком. Но не с ним.
— И Корнеев не возражает?
Ее губы тронула улыбка:
— Он прожил с женой тридцать шесть лет. Из них двадцать он с ней не спал. И она молчала и ничего не спрашивала. А теперь, — по лицу ее пробежала усмешка, как показалось Дебольскому, злая и одновременно сочувствующая, — он хочет все поменять. Пока еще может поднять свой член.
— Ты категорична, — почему-то поежился Дебольский, хотя речь шла не о нем.
Но она только повела плечами в теплом коротком пиджаке.
— Тогда зачем ты с ним?
— А я, — и на этом длинном, томительном «я» она задержалась, губы ее приоткрылись, и Дебольскому явственно почудился вкус ее рта, влажная острота языка: — Я — самое сладкое, что он пробовал в своей пустой жизни. — Губы сжались, разом отобрав и это нестерпимое, тянущее чувство. Глаза ее стали холодными. И, как обычно, веселыми. — Только это не любовь, Саша. Он меня не любит.
Она развернулась — юбка блеснула искрой перед его глазами — и летящей походкой направилась к стеклянным автоматам в углу: кола, фанта, печенье, кофе. Весь тот мусор, который обычно покупают вечно худеющие девочки-кадровички.
А Дебольского посетила странная мысль. Что если приход Зарайской в фирму и был подачкой, то скорее ее Корнееву. А не наоборот.
В стеклянной витрине на фоне «Сникерсов» и крекеров «Тук» отразился острый профиль Зарайской. Губы. Бледные, неживо гладкие щеки. Длинные белые волосы. И острые плечи кургузого пиджака.
Которые подергивались, когда она принялась поспешно, с какой-то алчной торопливостью, рыться в сумке. Будто ей вдруг стало невмоготу от нетерпения.
— Тяжелая ночь, — рассмеялась она и, отсчитав несколько монет, принялась одну за другой проталкивать в черное нутро автомата. Дебольский заметил, что ее худые, нервные пальцы подрагивают, играют едва уловимым тремором.
Автомат проглотил свое, задумался — зажужжал, — и в зияющую пасть с грохотом провалилась бутылка минералки. В ладони Зарайской как-то неожиданно появился блистер с таблетками, и дрожащие пальцы принялись с нервной поспешностью выламывать из фольги белые, лаково блестящие сферы обезболивающего. Одну, две, три. Четыре.
— Голова болит, — Зарайская мазнула по нему взглядом, подернутым хмарью. И Дебольский вдруг почувствовал острое возбуждение. Именно то сексуальное возбуждение, которое охватывает при мысли о чужом совокуплении. При мгновенно простреливающей фантазии, которую невозможно перехватить, удержать или подавить: где она была в эту ночь, с кем, как, в каких позах?
Зарайская подхватила бутылку минералки, сжимая в кулаке таблетки, резким движением провернула колпачок. И, запрокинув голову — оголив шею, — горстью всыпала таблетки в приоткрытый рот. Подхватывая последнюю, мазнув бледными губами по ладони. Жадно обхватила горлышко бутылки, сглотнула раз, другой. И по уголку рта, по шее, облизывая кожу, стремительно потекла переливающаяся на свету капля.
Дебольский поймал ее взглядом и почувствовал, как изнутри поднимается серая, мрачная алчность.
— Так как прошел корпоратив? — неожиданно спросила Зарайская.
Взяв бутылку кончиками пальцев, дав ей на мгновение заблудиться в дурманяще пахнущих духами складках юбки, ступила на широкую лестницу фойе.
И легко, почти вприпрыжку, побежала на второй этаж.
— Боишься, что упустила что-то интересное? — мстительно бросил Дебольский в спину.
Она, замерев на переходе, зависнув на мыске на верхней ступени, в ломкой неустойчивости обернулась, и на губах ее заиграла усмешка:
— А я упустила? — глаза ее лукаво блестели.
И Дебольскому почудилась в этом блеске насмешка. В этот момент он почти захотел, чтобы все не прошло так мучительно штатно и прилично. Чтобы концерт, который готовила Зарайская, вызвал раздражение у начальства. Чтобы случилось хоть что-то, что можно было вывести за рамки обыденности.
И одновременно снова подумал о том: чем и с кем вчера занималась сама Лёля Зарайская, у которой сегодня болит голова? И ощутил какую-то злую зависть неудовлетворенности.
— Ничего особенного, пили, — сказал он не без едкого намека на то, что тщательно подготовленная программа была, как и ожидалось, никому не нужна. И почти переступая через себя, вынуждаясь, добавил: — У тебя получилась хорошая программа.
И поймал себя на мысли: давай, соври. Ей сейчас полагалось сказать, что работали все. И он. Если женщина хочет обратить на себя внимание мужчины, она в этом случае соврет. «Сделает лестно».
Зарайская же звонко рассмеялась.
Ступая по коридору второго этажа. И ее острые каблуки отбивали неровный речитатив.
Клац — клац-клац — клац…
— И что, сильно пили? — спросила она, неловко, с зажатой между пальцами бутылкой минералки, открывая офисную дверь.
Дебольский почувствовал острую, надсадную досаду. Изнутри поднялось желчное раздражение. И он громко бросил:
— А ты как думаешь? — входя следом.
В кабинете ранним утром еще стояла благостная тишина. Антон-сан уже, видимо, загруженный работой, раскладывал по стопкам какие-то, ему одному ведомые и нужные, документы, Волков — от дальнего своего стола — с трепетным волнением смотрел на вошедшую Зарайскую. Вчерашний корпоратив прошел для него почти скучно, наверное, он тоже жаждал увидеть Зарайскую в черном, полупрозрачном платье, охватившем колени, томно и сладостно обтянувшем ее остро ломкую, состоящую из переливчатых углов фигуру. Беззащитно большим вырезом оголившим белую кожу ее груди и смутную падь подмышек.
Жанночка что-то озабоченно разбирала на столе Зарайской. А Ванька Попов после вчерашнего уже корпел с документами: из-за монитора со стыдливой конфузливостью торчала только его лысая макушка.
— Даже наши повеселились, — с каким-то неожиданным сарказмом бросил Дебольский, одновременно кинув на стол наплечную сумку. И от того, насколько громко и вызывающе прозвучал его голос, почувствовал, как еще сильнее вскипело сардоническое веселье. — У нас такие люди вчера напились, никогда бы не подумал! А вот тоже не устояли перед искушением. Ванька, — и безжалостно сделал выпад туда — на задний стол за стеллаж, — нестоячий был. Чуть дебош не устроил, еле увезли.