Парадиз
Шрифт:
Это состояние можно было охарактеризовать словами «мука-мученическая».
Попов вяло махнул рукой и, без сил упав вперед, гулко ударился лбом о кафельную столешницу широкой туалетной раковины.
Затылок его был бел и влажен от пота.
Такой пьяный контингент обычно приходилось выводить силой, увозить на такси. А потом еще месяц добиваться, чтобы те хотя бы вернули деньги за комфортное катание среди ночи.
Нет лучше способа заставить человека почувствовать себя глупцом, нежели запустить его кристально трезвым в хорошо пьяную компанию. Где он испытает
Он снова нетерпеливо потрепал Попова за плечо, дав ему пару минут очухаться:
— Ва-ань, ты в порядке? — Но тот, не отрывая лица от кафеля, заломил назад руку и тем самым нелепо резким движением, которое обычно характерно именно для пьяных, махнул по воздуху, посылая всех к известной матери.
— Его шеф-то видел? — мрачно спросил Дебольский.
Всем остальным напиваться было можно. И это даже поощрялось. Сильнее надерутся, расслабятся — потом лучше работать будут.
Но только не тренерам. Тренеры, как пионеры, должны были всегда быть трезвы как стекло и готовы к подвигам. В этом крылась несправедливость.
— Да нет, — хмыкнул Антон-сан, и на безэмоциональном лице скользнула тень улыбки. — Он перед дирекцией распинается. — «Жопу лижет», — невысказанно досказалось им. — Ты, кстати, заметил? — бросил он ненароком, глядя на затылок Попова и поддерживая того, чтобы он не сполз с раковины: — Корнеева сегодня не было.
Что-то глухое и мрачное тяжелым кулем упало на плечи Дебольского. Не в привычках генерального было пропускать подобного рода мероприятия. И, хотя само по себе его отсутствие для персонала ничего не значило, Дебольский почувствовал какое-то смутное разочарование неизвестно в чем.
И на лице тайм-менеджера он прочитал ту же мысль, которая сейчас мелькнула и в его голове. Не пришла и Зарайская.
Но тут невнятно замычал Попов, и просящаяся на язык грязная сплетня высказана не была — не судьба. Антон-сан полез в карман за телефоном.
— Вызывай, — согласился Дебольский. — Надо его домой.
До такси неожиданно разбушевавшегося Ваньку тащили в том же порядке. Держа под мышки. Тот как раз перешел в стадию буйства: значит, тошнота временно попустила, — и на ходу пытался мычать (скорее всего, посылая всех матом) и махать руками.
Опьянение Попова носило не веселый, а злой характер. И в почти мгновенно подъехавшее такси его едва затолкали.
— Езжай с ним, — решил Дебольский. Антон-сан согласно кивнул. — Только, — Попов завалился на заднем сиденье и, рыча, пытался приподняться на локтях, но все время соскальзывал лицом в обивку, дужки очков били по оттопыренным ушам. Водитель на переднем сиденье уже, видимо, был недоволен. — Проводи до квартиры, — попросил Дебольский. — Жене на руки сдай.
Он сам захлопнул дверцу такси и почему-то еще долго стоял на ледяном ветру, глядя вслед отъезжающим красным габаритам. Ему не было холодно: у Дебольского горел лоб и виски. Над губами выступала соленая испарина.
Он стянул с усталых
В предваряющем огромном холле теперь было пусто и душно. Из зала слышно, как надрывался в последнем отчаянном усилии мальчик-ведущий, собирая отару на торжественное разрезание праздничного торта. С горящими на нем цифирными детскими свечами. В то время как сам родитель день рождения детутусеньки манкировал, оставив празднование тусклому сонму деревенских родственников.
Дебольский почувствовал острое нежелание заходить. Стук каблуков его дорогих до шикарности туфель мрачным колокольным звоном дребезжал под потолком и зависал там нервным, зудящим эхом.
Которое прерывали только неясные звуки из самого дальнего, самого темного угла. То ли всхлипы, то ли шелест. И Дебольский снизошел: позволил себе бросить туда пустой, равнодушный взгляд.
Платье на Эльзе Анатольевне было безвкусно. Оно ей не шло и подчеркивало неэстетичную жирноватость тела. Каблуки на ногах смотрелись чужеродно. И пальцы с нелепым красным маникюром, какого не делала уже ни одна уважающая себя современная женщина, смотрелись смешно.
Помощница тренера-лежащего-под-гендиректором стояла в углу зала: смешная и нелепая. Конфузливо жалась к занавескам и не знала, куда себя деть. Наверное, часы эти обернулись для нее нестерпимым стыдом и неудобством. Может, когда-то в молодости они и вписывалась. Но сейчас среди кучи пьяных мужиков и накрашенных молодых женщин она чувствовала себя чужой и неловкой.
Дебольскому безжалостно подумалось, что лучше бы она шла обратно к своим ребятишкам. В тихий, искусственный мирок, где она могла продолжать делать вид, что жизни не существует.
Он сунул руку в карман брюк и, забросив на плечо пиджак, равнодушно отвел взгляд. Свернул к лестнице, ведущей наверх, и в сумрачном, неосвещенном коридоре гулко рокотали его шаги. Каждый из которых давался тяжело, будто он волок на себе что-то нестерпимо тяжелое. Может, потому, что он тоже не чувствовал в себе особого счастья?
На втором этаже тянулся длинный ряд кабинетов, которые днем сдавали под конференции и тренинги. А сейчас тут стояла тишина и темнота. Жесткий, почти лысый ковролин под ногами гасил все звуки. Кроме доносящегося снизу, как сквозь вату, душного гвалта корпоратива. Народ послушно, как дрессированные обезьяны, хохотал по команде ведущего. Взвывал оркестр. И снова раздавался послушный гогот.
А Дебольский опустился на стоящий у стены стул и, забросив щиколотку правой ноги на колено левой, откинулся на спинку. Почувствовав снулую тяжесть в плечах.
Внутри стояла пустота.
А на противоположной стене тускло мерцало темное, мрачное зеркало. И отражало его — Александра Дебольского. Худого и поджарого, как молоденький мальчик. С лицом сорокапятилетнего усталого, злого мужика.
30
В шесть утра Дебольский сидел в машине перед офисом. А перед этим почти не спал ночь.