Парадиз

Бергман Сара

Но, пожалуй, дело в том, что Жанна была серьезной. И все в ней, начиная от сосредоточенного взгляда, заканчивая скованными манерами, кричало: я серьезна, со мной нельзя иначе.

Она напрочь была лишена легкости и кокетства. Того милого флера идиотизма, который так привлекает, будто окутывает девушку манящим облаком. При виде Жанночки любому мужчине хотелось сбежать. Даже не пытаясь ей соответствовать.

И в этом была несправедливость. Потому что он лично, как и большинство мужчин, выбрал бы кого угодно: дурочку, уродину, шлюху. Но никогда не посмотрел бы на слишком серьезную

умницу-красавицу Жанну.

— У тебя все? — внимательно и насмешливо посмотрела ему в глаза Зарайская.

Он вздрогнул, вырываясь из задумчивости, и почувствовал, что краска смеси стыда и раздражения заливает щеки. Как бывает у мальчишки, которого поймали за подглядыванием.

Дебольский резко поднялся и бросил в почти нетронутую тарелку скомканную салфетку.

— Перерыв закончился. У тебя, кстати, — намеренно подпустил он шпильку в отместку за неприятность, за душевное неспокойствие, за мир, который оказался чуть более неприязненно сложен, чем хотелось: — Вроде бы тренинг намечается.

Зарайской предстояло самое худшее. Сам Дебольский ненавидел такие мероприятия. Как ненавидел их каждый, кому доводилось такое испытать. Когда на двухдневку собирают директорат. И сидят двадцать сорокапятилетних мужиков. Которые уже директора, которые уверены, что все знают. Которые тебя презирают и ни в грош не ставят.

Да, они безбожно лажают в продвижении, но никто и никогда им об этом не говорит. А перед ними ты. Или «девчонка». Которая сейчас будет рассказывать, как плохо они делают свою работу. И переживет при этом два самых мучительных, унизительных дня в своей жизни.

Но Зарайская светло улыбнулась:

— Намечается.

Будто и тут заранее знала, что справится. Потому что все знает.

Дебольский скрипнул стулом, задвинув его под стол, быстрым шагом пошел к дверям.

А спиной чувствовал, что она смотрит ему вслед.

С любопытством наклоняет голову набок, продолжая сидеть, облокотившись о стол, и длинные волосы падают на плечо, рассыпаются, бликуют в свете ламп. Острый подбородок почти касается плеча, сильно и несимметрично проступают лопатки. И на губах ее полуулыбка.

А перед ней два блюдца, оставшиеся от пирожных. На которых не осталось даже потека карамели. Будто она собирала ее, облизывала, брала в рот кончик сладкого пальца. И прижимала мокрым языком к небу.

28

Последняя неделя перед трагическим священнодейством корпоратива всегда превращалась в аврал и нервотрепку. Шеф орал, девочки метались как куры, бесконечно звонили то из ресторана, то от ведущих и концертирующих, то из компаний по прокату оборудования. Тренерам каждодневно приходилось пользоваться своими машинами, потому что постоянно требовалось «вот сейчас-немедленно» что-то куда-то отвезти, а рабочие машины «как назло» всегда были заняты в самый нужный момент.

Именно из-за корпоративов Дебольский ненавидел праздники. Среди людей-человеков существует гораздо меньше того, что их объединяет, нежели наоборот. Живые люди, как правило, вообще не походят друг на друга ни в чем.

Но для Александра Дебольского существовал один-единственный

пункт, по которому он сразу безошибочно делил человечество на всех прочих и коллег. Эти люди, так же как и он, остро, до зудящей боли в сердце, ненавидели красные дни календаря. И не потому, что старели, чувствовали течение времени или терзались одиночеством. А потому, что им приходилось организовывать корпоративы.

И после каждого подобного мероприятия Дебольскому нужно было три дня на то, чтобы отоспаться. Хотя он, как и полагалось, в процессе не пил ни капли. А чувствовал себя наутро так, будто принял два литра под траву. Голова раскалывалась, во рту тлел смрад разложения, под глазами залегали синяки.

Новый год Дебольский всегда встречал в вялом полусне. Наташка с трудом поднимала его с дивана, чтобы он хотя бы поставил Славке елку. На Восьмое марта он забывал поздравить жену, а на Двадцать третье не принимал поздравлений сам.

Как самый подвижный, коммуникабельный, опытный и, что немаловажно, обаятельный, он всегда назначался ответственным. И вот странное дело: никогда не мог отказаться и потребовать перекинуть главенство хотя бы на Антона-сан. Дебольский не выносил корпоративов, не любил нервотрепки, ему было лень. Но все перевешивало оно — тщеславие. И когда Сигизмундыч проникновенно смотрел в глаза и говорил:

— Александр Павлович, ну вы же сами понимаете…

Он не мог послать того к чертям. Где-то внутри, на уровне подсознания, млела капля самолюбования. И он снова и снова взваливал неблагодарный труд на себя.

Но не в этот раз.

В эту неделю все как-то подспудно осело на острых плечах Зарайской. Которые, казалось, совершенно невозможно было переломить. Хрупкая, летящая в ворохе юбок, звенящая от смеха, она, кружась и сверкая, будто ненароком, с пробивной силой тарана добивалась своего. И даже непонятно было, невозможно уловить, в какой же момент это происходило. Но она так легко ставила ультиматумы, не переставая смеяться, смыкая и размыкая длинные ресницы, кривя в усмешке тонкие губы, вдруг говорила: «Не дадите скидку — мы отзовем заказ», — и клала трубку. И, что интересно, ей всегда шли навстречу.

Никого другого не стали бы слушать: Дебольскому бы отказали, Попову или Волкову рассмеялись в лицо. Это было невыгодно. А жмотливый, капризный «Лотос» никогда не слыл завидным клиентом. Но под нее прогибались.

Причем внутри отдела она совершенно не претендовала на право первенства. Формально ответственным оставался Дебольский. И она со всей деликатностью озвучивала для него каждое решение, будто бы в самом деле допускала мысль о его отказе.

Что, по сути, звучало просто лирикой. Дебольский не был дураком и отлично видел, что отчитываются-то перед ним, а с каким-то щекотливым вопросом, внезапной сложностью, неувязкой бегут к Зарайской. И она все решала. Оставалась на ночь, по вечерам ездила в ресторан и до полуночи обсуждала с ведущим расплановку мероприятия. Все выходные просидела за подбором музыки, зачем-то по пять-шесть раз прослушивая, прежде чем одобрить каждую композицию. Казалось, растрачивая какой-то неиссякаемый энергетический источник.