Парадиз

Бергман Сара

Он с хрипом кончил, втискивая тело в стену. И услышал надрывный оргазменный стон Зарайской. Дыхание перехватило, Дебольский судорожно выпустил воздух.

И в голове его прояснилось. Он попытался продышаться и проморгаться. В нос ударил неприятный запах туалета.

Плечи Наташки покрылись потом, и Дебольский, дрожащими пальцами нащупав руку жены, стиснул ее пальцы.

— Извини, — голос его прозвучал хрипло, и Дебольский уткнулся лицом в ее растрепанную макушку.

27

Дебольский плохо

спал. Казалось, один-единственный выпитый вчера коктейль оставил тяжкое, мучительное похмелье. И какое-то странное, сосущее чувство: нетерпение, ожидание, которое не снял, а только усилил секс в туалете.

Жизнь Дебольского закрутилась лентой Мебиуса и застыла на месте. Ему остро, почти осязаемо захотелось увидеть Зарайскую. Чтобы она села за столик в кафе и положила перед собой два приторных, истекающих карамелью пирожных. Ее острые плечи откинулись на спинку стула, и на губах заиграла ни к кому не обращенная, задумчивая полуулыбка. Острая вилка плашмя легла на узкий срез пирожного, и Зарайская нестерпимо медленно прорезала его желейную мягкость.

— Ты сказала, что Сигизмундыч хорош в постели. Ошиблась? — спросил Дебольский, сидя за обедом напротив нее и без интереса ковыряясь в тарелке.

Улыбка ее стала чуть шире и капельку ироничнее:

— Нет. Так и есть.

— Тогда зачем? — хмуро спросил он.

— Что «зачем»? — она взяла в рот сахарный бисквит, вытянула губы трубочкой, начала медленно рассасывать, впитывая его удушающую сладость.

— Зачем ей этот? — а Дебольскому почему-то кусок в горло не лез. — Я ее видел вчера на улице.

Зарайская поняла и тоже задумчиво положила вилку. В пальцах ее будто из ниоткуда возник красный шнурок. Закрутился вокруг острых костяшек.

— А какой он, этот ее мальчик? — спросила она, глядя в стену.

Дебольский желчно усмехнулся:

— Ты прямо так уверена, что мальчик?

— Я не права? — казалось, она впервые оживилась, в лице ее появилось любопытство.

— Права, — нехотя признал Дебольский — и ее интерес померк. — Ну не знаю, — протянул он. И почувствовал, как трудно описывать, подбирать слова. — Он молодой. Лет… двадцать пять, наверное. — И с легким презрением в голосе бросил: — В кожаной куртке. На байке.

Зарайская улыбнулась. Но почему-то Дебольскому не увиделось в этой улыбке веселья.

— Так зачем? — поторопил он. Почему-то казалось, что она должна знать.

— Он говорит, что любит ее, — тихо сказала Зарайская.

— И все? — изумился он.

— И все, — она понимающе и как-то сочувственно улыбнулась. Но вдруг рассмеялась, откинула голову — волосы забились, заиграли на спине. — Ну, не совсем все, конечно. — Она повеселела, наклонилась к столу, опершись на локти, и глаза ее цвета воды заискрили. — Еще он говорит, что всегда любил. Что она женщина его жизни. Что он мечтал о ней… сколько ему? Двадцать пять? Ну, скажем… — на секунду она задумалась, открыв рот, но не выговаривая слов, поиграла губами, а потом предположила: — С пятнадцати. Скорее всего, знакомы они давно. Раньше ничего не было, а теперь… Теперь он катает ее на мотоцикле и

трахает в гараже. Грязными руками в масле, под запах бензина.

— И ей это и нужно?

Зарайская с усмешкой откинулась на спинку стула, под джемпером прорисовались контуры ее тела.

— Все люди одинаковы.

— Не все, — резко возразил Дебольский.

Но она будто и не заметила. Едва уловимо дрогнули уголки губ.

— Все, — твердо и убежденно сказала Зарайская. Подалась навстречу, и по Дебольскому медленно потек марный взгляд цвета воды. — Женщины любят не мужчин, — с бархатистой, проникающей под кожу вкрадчивостью сказала она. — Они любят свою фантазию. — И нестерпимый ее взгляд надолго остановился, замер, будто смотрела Зарайская не на него, а сквозь.

А потом резко повела плечом, и тон ее неожиданно стал звонко ироничным:

— Женщины, Саша, — она снова взялась за вилку. И в алчной голодности разомкнула губы до того, как ее острые пики отсекли лаковый кончик приторного пирожного. — Очень любят выдумывать. И очень… — поднесла к губам вилку, мелькнул нетерпеливый кончик языка: — Очень любят слово «любовь».

Собрала с наверший сладкий, лоснящийся на свету, ядрено-карамельный крем и растворила между горчим небом и языком.

— И называют им все подряд. Женщине на самом деле почти неважно, что есть на самом деле. Важнее то, как она это назовет. — Глаза ее сузились в туманной, пристальной задумчивости: — Верить всегда проще.

И замолчала, снова шнурок обвился вокруг тонких пальцев. Боязливо, трепетно теплой, ласковой надеждой прижался к костяшкам.

— Ты считаешь ее сукой, — резко и уверенно бросила она ему в лицо. И Дебольский почувствовал острый укол. Или, может, насмешку. Но она уже отвела взгляд, посмотрела в сторону, и длинная сень волос осыпалась на плечо. — Напрасно, — тихо, чуть хрипло произнесла она, — мы все люди. — И медленно протянула, разлив взгляд цвета воды по дальней пустой, одинокой стене: — Нам всем чего-то не хватает.

И Дебольский почему-то разозлился:

— Всем? Мне всего хватает. — Решительно принялся за еду, даже занес вилку над тарелкой. Но не опустил. — Или, например, Попов, — бросил он, с какой-то презрительностью глянув ей через плечо. Там Ванька, поправляя очки и блестя лысиной, брал со стола раздачи очень правильный, очень здоровый салат и жирный, вредный для печени суп. Почему-то Дебольскому отчаянно захотелось ее поймать, доказать, что Зарайская не права. — Ему-то чего не хватает?

— Того же, чего и всем, — она склонила голову набок.

— А именно?

Она отвернулась, задумалась. Посерьезнела:

— У них ведь нет детей? — и снова шнурок боязливо заиграл между пальцев.

— Нет, — подтвердил Дебольский.

— Они живут как друзья, — мягко проговорила она. — Тихо, мирно. Потому что боятся одиночества. Давно не спят вместе. Он иногда втихую смотрит порно и делает себе приятно, — на губах появилась чуть заметная улыбка, — но редко. Они создали свой маленький мирок, в котором коротают жизнь. И делают вид, что им достаточно, что им хорошо…