Парадиз
Шрифт:
И они ходили, ходили, взявшись за руки. Сашка сжимал ее маленькие пальцы и млел от восторга.
Наташа о чем-то рассказывала, а он почти ничего не слышал. Гудели клаксоны, сновали люди, а у него в голове звучал только мягкий Наташин голос.
Они шептались, обнимались. И целовались. Подолгу, трепетно, закрыв глаза. Прямо посреди улицы.
Наташа — интеллигентная девушка с мамой-культурологом водила Сашку — по музеям (до того ему за четыре с лишним года в Питере побывать в них было как-то недосуг). И сама что-то рассказывала, делала вид, что разглядывает экспонаты. А Сашка, не стесняясь, разглядывал ее. И из всех музеев больше всего полюбил
Сашка впервые в жизни читал стихи (читал бы, если бы знал), провожал до дома — далеко, чуть не через весь город. И переносил через лужи на руках. Однажды, на спор, подхватил ее — легкая Наташа Филимонова, доходящая ему до плеча, будто ничего не весила (так ему тогда казалось) — и перенес через всю Дворцовую под удивленными взглядами туристов, которые спешили сфотографировать их на телефон.
Как-то незаметно наступил октябрь, а потом и ноябрь, задули знаменитые питерские ветры. Сашка, обнимая девушку на площадях, чувствовал, как из-под пальцев рвутся, выдираются полы ее пальто. Становилось холодно и промозгло, накрапывал, моросил и лил как из ведра дождь, а они продолжали гулять. И Сашка был абсолютно, невероятно счастлив. Даже когда просто для того чтобы выйти из института, приходилось плечом открывать дверь, препираясь с ураганными порывами, даже когда они вымокали насквозь или промерзали в нестерпимой колкой промозглости, он любил Питер.
Потому что любил Наташу.
И однажды, проводив ее до дома (а жила она у черта на рогах — в Купчино, — куда, по мнению Сашки, до того вообще не ступала нога разумного человека), он, сам того не замечая, пошел домой пешком. Стояла густая, колко холодная питерская ночь. А он шел в свете фонарей, глядя в сумрачное небо. Шел через Обводный канал по Ново-Каменному мосту, потом по Витебскому проспекту через пустынные сырые улицы мимо психбольницы и мрачных спящих парковок, почти через всю Лиговку. Шел и думал о Наташе Филимоновой.
Пока с удивлением не уперся в родную станцию метро «Владимирская». Когда на горизонте уже посерело небо и забрезжил рассвет.
И единственным темным пятном — незаживающей раной на исстрадавшемся сердце Сашки — была Наташина мама — Роза Павловна.
Очень интеллигентная серьезная тетенька с вечно поджатыми губами и недоверчивым взглядом. Трепетно оберегавшая Наташку и требовавшая непременно, во что бы то ни стало возвращаться домой к десяти часам. В двадцать один-то год.
Сашка изнывал.
Наташа — томная и притягательная, волоокая Наташа — в бледно-сизом свитере, сквозь который просматривались бретельки бюстгальтера, лишала его ночного сна. И будто нарочно приходила на занятия то в безудержно (так ему сгоряча казалось) короткой юбке, то в обтягивающих голубых джинсах, то с вырезом таким глубоким, что вынуть взгляд из ложбинки между ее грудей было невозможно никакими силами.
И ведь, что обидно, многое из этого он уже успел ощупать в полутемных коридорах музеев или в толкучке забитого под завязку метро. Он целовал Наташкину шею в сумрачных аллеях парка и шел потом, мучительно преодолевая боль в паху. Вдыхал запах ее волос, обнимая девушку на набережной, часами стоя и глядя на катера. Мечтал заснуть, прижимаясь к теплой, сонной
Если бы не мама-культуролог.
Даже фонари в сквере, казалось, были против него. Стоило темным вечером сесть на скамейку под единственным негорящим фонарем, пристроив Наташу в расстегнутой куртке у себя на коленях, и начать целовать, потихоньку просовывая руку ей под свитер в алчной попытке дотянуться до груди — как включался свет. Наташка испуганно вздрагивала и выпрямлялась, руку приходилось вынуть (хотя Сашке, по правде говоря, было совершенно все равно), и свет покладисто тух.
Они смеялись, Сашка будто ненароком обнимал девушку, сладко прижимал к себе, снова находил ее губы, запускал руку… И свет зажигался снова.
Уже незаметно наступила зима, а дело ограничивалось петтингом в полулюдных местах и бесконечными лобзаниями. В пустом вагоне метро, под постоянной опаской, что войдет еще пассажир. В тенистом углу парка — неудобно стоя, прислонившись к дереву. На заднем диване кинотеатра — в VIP-зале, который так назывался, потому что туда сволокли старые облезшие кушетки из фойе и, накрыв их дешевыми пледами, выделяли по одной трехместной на двоих.
Наташа дрожа лежала в его руках, а он целовал и, расстегнув тонкие голубые джинсы, гладил ее одним пальцем (больше не пролезало). Девушка таяла.
Сашка страдал.
Можно было бы пойти к нему домой: выкроить пару часов, пока не придет тетка. Да, в конце концов, просто прогулять занятия. Не впервой. Кому они к черту нужны? С пятого курса не отчисляют.
Но похоже было, что Наташа Филимонова как-то умудрилась обойтись петтингом и с предыдущими своими немногочисленными парнями (если таковые вообще были) и в затянувшейся девственности своей отчаянно трусила.
Впрочем, говорить на эту тему Наташка не желала, стесняясь разговоров больше петтинга. Так что это все были только Сашкины предположения. И потому он молчал и мучился, мучился и молчал почти полгода.
Пока не наступила зима. Питер окончательно не заволокло тучами и не засыпало снегом. И Роза Павловна-культуролог наконец не сдалась, уступив перед трагическим фактом: у дочери есть постоянный парень, и маме она больше не принадлежит. Сашка уже давно был торжественно представлен родителям и время от времени обречен на томительно непереносимые вечера в их доме, по правде, он предпочитал в лютый мороз бродить по улицам.
Но все когда-то случается, случилось и это.
Посреди зимы, после Нового года в ожидании предпоследней сессии, они собрались за город. Питер завалило снегом, каналы покрылись толстым слоем льда, по которым самые отчаянные и нетерпеливые натоптали тропинок. Дороги превратились в сплошной гололед.
И старая «Шевроле» нового ухажера Наташкиной сестры грозила стащить в кювет при первом же порыве ветра сразу по выезде из города. Роза Павловна, не понимавшая ничего ни в чем, кроме культурологии, даже не взглянула на опасную машину, ее больше раздражал факт, что Наташка едет куда-то на трое суток. Но истеричную маму уже по сути больше никто и не спрашивал.
У Заринки — красивой и стройной как веточка девчонки, на пару лет старше Наташи — был новый ухажер: какой-то Вадик или Толик, у того старая «Шевроле» и «очень хороший друг, который всю зиму снимает домик в летнем лагере». На логичный вопрос: кому и зачем нужен зимой летний домик в лагере, — Вадик-Толик негодующе развел руками: как же?! А лыжи, а лесные походы, а кататься с горы, а зимние шашлыки (под водку) на морозе?