Парадиз
Шрифт:
А всю остальную мебель, как то: столы, стулья и даже вешалки, — мужчины оттащили в угол. Сдвинув и подняв друг на друга, расчищая большую репетиционную арену.
Дебольский стоял рядом с Зарайской. У окна, рядом с нелепо затесавшимся в пафосный большой конференц фикусом. Его взлелеяли дамы из бухгалтерии, и, когда куст разросся до безобразия, заставили мужиков притащить сюда, где якобы больше света. От дирекции спрятали за жалюзи. Но сейчас те были подняты, и фикус вызывающе зеленел посреди подоконника.
Зарайская стоя раскачивалась на каблуке одной ноги, вторую поджимала, опираясь на носок. И чуть на отлете, небрежно отставив острый локоть, держала кусок пиццы.
Самой
Жанночка и Волков с другого конца зала — где толпились и шумели девочки — поглядывали в их сторону, но помешать не смели. Зарайская теперь вызывала то стойкое чувство робкого почтения, которое не давало запросто подбежать, толкнув локтем в бок:
ну ты чего, мать, в углу мнешься? Идем к людям!
— Как родители? — почему-то пришло в голову Дебольскому. Он неловко поймал зубами загибающийся под собственным весом край сухо пропеченного треугольника, с которого тянулась сытно-желтая сырная нитка. А на поверхности уютно поблескивали вытопившиеся капельки масла.
Тогда, в школе, они что-то знали о ее родителях. Но это все давно забылось.
Ребята вдвоем встречали Лёльку за углом дома и провожали до школы, вместе приходили обратно: опять до угла, — но никогда не встречались с ее отцом. Странно, но о матери, хотя та и была, почти никогда не упоминалось. Какой-то смутной тенью та маячила на периферии существования девочки Лёли, и ее полностью заслонял собой отец.
У Лёли был очень строгий папа-полковник. Несколько раз они с Пашкой — пацанами еще — видели его издали. Прячась в кустах. И Лёлька, почему-то подрагивая в своем пальто с облезлым воротником — том самом, которое так запомнилось Сашке в связи с подъездными поцелуями (впрочем, те были значительно позже), — отводила ветку, вытягивая тонкую шею и показывала:
— Вон.
Отец — огромного роста человек с величавой осанкой и круглым выступающим животом, — чеканя тяжелый шаг, шел к подъезду. И лицо его со сведенными бровями всегда сохраняло выражение, свойственное человеку, несшему на себе печать непререкаемого авторитета.
А Лёлька в тот момент, когда он проходил мимо, задерживала вдох и, казалось, вовсе переставала дышать. Глаза ее с белесыми ресницами расширялись, ноздри начинали дрожать. Она зачем-то продолжала указывать на отца худым пальцем с покрасневшими от холода костяшками, пока тот не скрывался в подъезде. А потом разворачивалась и, растолкав их плечами, бросалась бежать.
Уже чуть позже, классу к десятому, Сашка начал догадываться, что на него вообще не стоило смотреть из кустов. А к одиннадцатому понимать, что узнай папа-полковник о тех поцелуях в подъезде — убил бы всех троих.
Зарайская легко усмехнулась, передернула плечами:
— Нормально. Живут на даче — огурцы выращивают. — Переложила треугольник пиццы из одной руки в другую и облизала самые кончики пальцев, на которых остались капельки ароматного масла.
— Постарели, — улыбнулась она уголками губ.
Если бы не строгий папа-полковник, наверное, тогда ничего бы и не было…
Это он не пустил Лёльку на выпускной — сейчас Дебольский вдруг вспомнил, почему никогда не видел ее ни на одном концерте. Это Лёлечка Зарайская с растрепанными светло-русыми волосами и веселыми глазами организовывала каждое школьное мероприятие. Такая живая, эмоциональная девочка, она всегда бурлила кипучей энергией. И удивительно умела руководить людьми. Ее слушались все: даже мальчишки-старшеклассники, — когда она в
Но весь этот кипучий энтузиазм был ровно до шести часов вечера: времени, когда папа-полковник возвращался с работы.
А мероприятия тогда только начинались. И ни разу Лёлю на них не пустили. Да вряд ли она даже заикалась о том, чтобы выйти из дома. Тогда — в юношестве — к этому все привыкли. И даже не считали странным. Было в порядке вещей. Над ней шутили, посмеивались, подначивали.
А потом был выпускной. И девочки-ровесницы в длинных платьях, с высокими прическами красовались на шпильках. Танцевали на палубе ночного парома, целовались с мальчиками, пили шампанское. А Сашка с Пашкой скучали по Лёльке, которая сидела запертая дома.
На рассвете она вылезла к ним в окно. Со второго этажа.
Дебольский вдруг удивительно ясно увидел, как короткая юбка бьет по худеньким девичьим ногами, и абрис тонких напряженных икр на фоне карниза. Тонкие, легкие волосы, плещущие по щекам на утреннем прохладном ветру.
Она ничего не побоялась. Ни битого кирпича под окнами, ни отца.
О том, что было бы, поймай их папа-полковник, знала одна Лёля.
Они не задавались этим вопросом. Тогда о таком не думалось. Тогда они по очереди сжимая худо обвисший школьный Лёлькин рюкзак, бежали по рассветным улицам Москвы. Почему-то — уже не припомнить почему — они не спустились в метро и не стали дожидаться маршрутку. А с эйфорическим восторгом и тихим ужасом, от которого сладко сжималось сердце, бежали через город к вокзалу. Трепетно лелея в карманах паспорта. Юные, счастливые.
Зарайская переступила с ноги на ногу, покрутила острыми носками туфель. Снова переложила кусок пиццы из одной руки в другую и едва заметным движением слизала потек остывающего сыра с большого пальца. Но не успела откусить — привлеченная звуком открываемой двери, повернула голову.
Входил Сигизмундыч.
— Ничто так не сближает коллектив как тимбидлинг, — с легкой визгливостью в голосе кричал шеф, стоя посреди зала. — Тимбилдинг! — и голос его пересек границу пафосного фальцета взлетев к небесам. — Есть основа основ нашей работы!
Зарайская, которая первой услышала звук открывающейся двери, так и стояла с куском остывшей пиццы в руках, развернувшись в корпусе, замерев в искривленной позе. И чуть склонив голову набок. На лице ее с приоткрытым ртом застыло выражение недоверчивого восторга.
Да, такое она вряд ли где уже видела.
Сигизмундыч воздел руки к небесам:
— Мы должны раскрыть человеческие черты в наших коллегах! Увидеть в них, — маленькая фигурка его была упакована в черный в стрелку костюм, как новый сотовый телефон в фирменную упаковку. На лацкане горел пламенем энтузиазма значок «ЛотосКосметикс», — людей! — выкрикнул в потолок шеф отдела тренинга. И одним чудом присутствующие подавили нервный смех. — Тимбилдинг сближает, — глаза шефа маниакально горели, лицо Зарайской все больше озарялось завороженным умилением, уголки ее губ уже очевидно начали подрагивать. Хотя смеяться она и не думала — ее терпению можно было только позавидовать. Восхищенно-удивленно не отводя взгляда от его строгого, чересчур правильного, как у мальчика-подростка-отличника лица, Зарайская только едва-едва улыбалась. — Мы должны показать нашим сотрудникам их коллег вне профессионального общения. Мы должны объединить людей! Именно для этого все мы здесь!