Парадиз
Шрифт:
Но до того Сашка с полным на то основанием мог перебирать: с кем встречаться, а с кем нет (в пределах институтского потока, снаружи он в общем был обычным парнем, каких много).
К тому же тогда у них был бизнес: Юрка-трудоголик, цех, — забот хватало. Девчонки же шли по остаточному принципу. А Наташка еще и не входила в его тусовку. Собственно, она, кажется, вообще не была особенно компанейской.
Но потом случился пятый курс. Сентябрь, золотая осень. И преподаватель по статистике, опоздавший на двадцать минут.
Группа толпилась у входа в аудиторию,
— Ну что, народ, сколько времени прошло? — спрашивали беспокойные голоса.
— Да уже пятнадцать! — кричали самые нетерпеливые.
Ничего особо важного на паре не предвиделось: никаких контрольных, тестов или тому подобного. Но сама мысль о прогуле наполняла души студентов трепетным волнением. Ничто не красит учебу так, как возможность прогулять.
— Всего семь! — возражали осторожные.
Те, кому не терпелось сбежать и пойти пить пиво в парке, утверждали, что негласный студенческий закон — столп мироздания. Те, которые в тайне хотели того же, но опасались схлопотать «неуд» на зачете, предпочитали отнекаться, что, мол, в Уставе ничего подобного нет.
Но испокон веков считалось, что препод, опоздавший на пятнадцать минут, освобождает группу от посещения занятия. Самые отчаянные утверждали даже, что бывали прецеденты, когда вся группа демонстративно уходила прямо перед лицом поднимающегося по лестнице лектора.
А так как уровень веры в святой закон был прямо пропорционален лени и наглости студентов, то всегда находились отщепенцы (а точнее отщепенки), которые ни в какую не желали уходить. И демонстративно втроем-вчетвером оставались стоять у дверей. Даже когда вся группа разворачивалась в сторону выхода. Внося позорный разлад в коллектив и сея смятение в умы и души.
Такие «приличные девочки», которых все тихо ненавидели, ожидали обычно ближе всех к аудитории. У первого окна по левую руку. Сложив сумки на подоконник и с недоверчивым опасением поглядывая на остальных.
Шла молчаливая война.
Солнечный блик играл на лице Наташки Филимоновой, прыгая зайчиком с носа на подбородок. Мягкие завитки на ее висках бросали на щеки пушистую тень. Длинные ресницы загибались кверху.
И были так невероятно длинны, что их хотелось потрогать. Даже не верилось, что они настоящие. Они и полные, четко очерченные губы, которые она не красила.
Не могла настоящая, живая девушка быть настолько красивой.
И ног таких — идеальных, стройных и прямых до умопомрачения — у живых девушек тоже не бывало. Особенно когда они, как сегодня, туго обтягивались ярко-голубыми джинсами, и между бедрами спичку невозможно было просунуть.
Из-за до чрезмерности тонкой талии грудь Наташки — и без того самая большая на потоке — казалась еще эффектнее и выше.
Парни исходили на нее слюной. Мужики-преподы очень любили подолгу опрашивать Филимонову на экзаменах.
И всегда ставили пять. То ли за грудь. То ли за особенный, ни на кого не похожий взгляд карих глаз, которые всегда, даже когда Наташка смеялась, оставались глубокими и
— Эй, братан, время. Айда домой! — Сашка почувствовал резкий тычок под ребра и с удивлением оторвал взгляд от Наташкиных ног. Надо же, четыре года вместе проучились, а он почему-то никогда не замечал, насколько она красивая.
Группа гудела, парни уже забрасывали на плечи сумки. Но еще мялись, не решаясь на окончательный разрыв отношений с учебным заведением. Девчонки громко нервно смеялись, то с вожделением поглядывали на лестницу, то с тоской в глазах на запертую дверь кабинета.
И в этой нервной возбужденной атмосфере первым подал голос самый дурной:
— Все, ребят, сваливаем! — скомандовал Горыныч.
Егор — самый бестолковый, нервозный и шебутной парень в группе. К пятому курсу никто так и не понял, как ему удавалось переползать из сессии в сессию. Хвосты за Горынычем тянулись через все пять этажей института.
У него была глумливая, с выражением легкого идиотизма физиономия, щербина между зубов, залетный ребенок, которого он не признавал, и вечный нездоровый азарт в глазах.
Сашка частенько пил пиво в Горынычевой компании в ближайшей палатке за поворотом.
— Рано, десять минут всего прошло, — беспощадно отчеканила Наташа Филимонова.
Горыныч, оскорбленный в лучших чувствах, вознегодовал. Очень-правильные-девочки, типа Филимоновой, таких раздражали.
— Да ты че, считать не умеешь? — Вообще, с девушками так не разговаривали, но Горыныч не особенно чувствовал берега. Иногда его несло так, что он, казалось, мог и драться полезть, для него такие вещи, как парень-девка, особо значения не играли. — На часы-то посмотри, на пальцах посчитай, слепошарая.
Наташка поджала губы и, сведя к переносице густые брови, которые были, пожалуй, единственным явным недостатком в ее наружности, упрямо вздернула подбородок:
— А кто тебя держит? Тебе надо, ты и иди. А мы будем препода ждать, — и демонстративно развернулась к окну, скрестив руки на груди. Невольно (а, может, и намеренно) привлекая к ней внимание.
Это было уже не по правилам — нечестно. Уходить — так вместе.
Когда вся группа свалила, а трое остались — это худшие из людей — это подхалимы. И студенческого братства и святого права прогула такие несознательные люди не уважают.
Глаза Горыныча нездорово загорелись:
— Да ты че, телка, попутала? — он с присвистом повертел пальцем у виска. — Все дураки, одна ты в белой пальте? Не ссы, тебе все равно за сиськи поставят, можешь вообще на пары не ходить!
— Эй, — неожиданно для самого себя бросил Сашка, — ты за базаром-то следи. — И невольно сам перешел на Горынычевский лексикон.
А тот, не подумав разобраться, кто на чьей стороне, обрадованно повернулся к Сашке за поддержкой.
Надо признать, обычно он ее там находил. Конечно, сам Сашка девушке бы хамить не стал — мама не так воспитала. Но раньше тоже бы поддержал. И из солидарности. И потому что тоже уйти хотелось, а если уж сваливать — так всем. Не оставляя любимчиков.