Парадиз
Шрифт:
Дебольский, развернувшись вполоборота, глянул в коробку с остывающей пиццей. Хотелось доесть. И больше не смотреть на эту фантасмагорию абсурда.
— Проведение коллективных мероприятий заменяет людям все. — Шеф начал загибать пальцы — верный признак, что речь продлится еще минимум минут пять. — Люди, объединенные внутренними связями, не нуждаются в повышении зарплаты. Чувство конкуренции — разлагающее, вносящее в коллектив дистриктов — заменяется желанием сотрудничества! Повышает командный дух, мотивацию! Мотивированный человек идет на работу с радостью!
Дебольский потер кончик носа, воспользовавшись возможностью опустить голову. В такие минуты никогда не находилось человека, который бы деликатно уточнил у шефа: какого же черта в «Лотосе» такая бешеная текучка кадров? И каждый второй придурок, едва устроившись или отойдя от очередного системообразующего тимбилдинга, бежит просить повысить ставку.
Сигизмундыч заявился в большой конференц, когда его не ждали — да его, собственно, и вообще никогда не ждали. Кому он тут к черту нужен? Тренеры предпочитали, чтобы их хотя бы не насиловали в процессе. Но Сигизмундыч почитал священным долгом собственным примером поддержать персонал в неравной борьбе на плодородной почве тимбилдинга.
Все, не успев доесть, смотрели на шефа с тоской и отвращением.
— Почему вы обедаете в такое время? — неожиданно отвлекся тот, будто в ответ на мысли Дебольского. Замолчал на полуслове, что само по себе было хорошо. Без остановки шеф мог разливаться долго, заводя и заводя себя до стадии легкого экстатического безумия. Такое уже видели.
А тут вдруг отвлекся, уставился на бардак: разложенные коробки в масляных пятнах, салфетки, бутылки. И на подчиненных, застывших в экзотических позах с кусками в руках.
— Не успели, Михаил Сигизмундович, — робко встряла Жанночка. И вызвала шквальный огонь на себя.
— Кто не успевает — тот не умеет планировать свое время! — закричал шеф, воздевая маленькие волосатые кулаки. — Почему я везде успеваю?!
Дебольского так и подмывало ответить: потому что ничего не делаешь, — но он, естественно, промолчал.
— Сколько можно есть? — вскрикнул он, глядя на подчиненных, — весь этот жир оседает в ваших сосудах! Когда вместо того чтобы работать, сотрудники целыми днями едят…
— Михаил Сигизмундович, мы репетировали, — Жанночка сегодня была необычайно смела. — Мы только пять минут как обед начали. — Впрочем, возможно, она просто защищала своего восхитительного кумира, опасаясь, как бы первой не полетела ее голова.
Напрасно: Сигизмундыч, похоже, уже и сам выдохся:
— Ну так и заканчивайте! Надо планировать время! — развернулся он на каблуках. На ногах у него были до смешного лаковые блестящие туфли. Такие на работу носить мог только Сигизмундыч. — Чтобы все успевать! У вас пять минут! — взвизгнул он напоследок, скрываясь за дверью. Тем же стремительным семенящим шагом, каким и влетел пятью минутами раньше.
Стеклянная створка хлопнула. И вслед полетела пара нервных истерических смешков.
Дебольский
— Сигизмундыч жжет, — мрачно бросил он одновременно фразу и оставшийся в руках застывший под жирной пленкой кусок.
И взялся за салфетки, оставляя на них прозрачные желтовато-масляные пятна.
Зарайская тоже опустила обратно в коробку так и не доеденный треугольник. За все время она успела откусить раз или два — только самый кончик. И сырная корка давно приобрела неаппетитный пластмассовый вид.
Она тоже принялась вытирать кончики пальцев, по очереди вытягивая каждый и с силой проводя по нему пористым салфеточным телом. Губы ее наконец дрогнули от смеха:
— Знойный мужик.
Во всей красе она Сигизмундыча еще не видела, и для Зарайской такое выступление было откровением.
— Хотя, — она скатала салфетку в шарик и щелчком отбросила его в коробку, — такие хорошо любят. В постели.
Губы и ноздри ее чуть подрагивали.
Не похоже было, чтобы она шутила, и Дебольский невольно с удивлением посмотрел на закрывшуюся дверь. Словно еще пытался разглядеть за ней щуплую фигуру шефа:
— Сигизмундыч? — с некоторой долей брезгливости скривился он.
Странно прямой, вечно напряженный, до смешного серьезный шеф, лишенный чувства юмора и мало-мальского мужского обаяния, вызывал чувство, близкое к презрению. Чисто мужскому. Это был такой подсознательный инстинкт: почувствовать свое превосходство, глядя на снулые бицепсы как отражение мелкого желчного характера.
Дебольский отвел глаза от двери и столкнулся с насмешливым взглядом Зарайской. Непонятно было, над кем она смеется: над шефом. Или над ним.
— Он компенсирует, — передернула она острыми плечами. И провела пальцами по выступающим ключицам. — Хочет нравиться женщине в постели. — Задумчиво, с легкой играющей улыбкой склонила голову. В глубине ее зрачков плескалось что-то неопределенное: то ли жалость, то ли насмешка: — Он на самом деле знает, что смешон. Стесняется женщин, не умеет делать широких жестов, даже когда хочет. И только в постели может это компенсировать. — Она тряхнула головой, ссыпая мешающие волосы за спину. — Поэтому очень старается для женщины, умело и внимательно. Для него это искусство. Он делает это не для себя — с такими хорошо.
Зарайская неожиданно выпрямилась. Щелкнули каблуки.
— Все. Пойдем работать — порадуем шефа.
Шефа радовали до девяти вечера.
Пока девочки не одурели от смеха и бесконечных повторений одного и того же. Под конец все безнадежно запутались, слова и сценки слиплись в какое-то маловразумительное месиво.
Казалось, одна Зарайская продолжала держать все в голове, четко зная что и зачем делает. И, провожая девочек, она непререкаемым тоном огласила: кому в какой день оставаться на вечернюю репетицию.