Обрученная с врагом
Шрифт:
Анна-Мария плакала.
Так прошло несколько минут — никто из них не произнес ни слова — а потом Мартин услышал скрип открывающейся двери и вновь разобрал знакомые шаги, сопровождаемые стуком трости. Неужели дядя Эрих?
— Ох, мой мальчик… — действительно, дядя Эрих. Патер ду патти приехал к тому, что осталось от племянника. — Я и не предполагал, что все так закончится.
Анна-Мария всхлипнула и поднялась с кровати. Мартин вдруг почувствовал злость — острую, тяжелую, бьющую по невидящим глазам. Злость, от которой начало знобить.
— Да? А что ты предполагал, дядя Эрих? Что ты планировал?
Мартин
Сухая старческая рука погладила его по щеке. Мартин не видел дяди Эриха, но чувствовал, что тот улыбается, и его улыбка полна печали и горечи.
— Я планировал новую династию, Мартин, — признался дядя. — Старая, видишь ли, полностью изжила себя. От нее было много вреда и никакой пользы. Принц Андреас казался мне идеальным вариантом. Твоя роль была в подписании нового законопроекта об ограничении ведьм в правах. Мина, чтоб рванула, но не уничтожила всех.
— Я, значит, был разменной монетой, — прошептал Мартин. Несколько мгновений назад ему казалось, что хуже и больнее, чем есть, уже не станет.
Стало.
— Ах, дитя мое, — вздохнул дядя Эрих, вроде бы совершенно искренне, но Мартин никак не мог поверить в то, что он сочувствует и признает свою вину. — Мне жаль, мне действительно очень жаль. Но ты жив, и это самое главное. Скоро мы поедем домой.
«Скоро мы поедем домой» — именно так сказал дядя Эрих много лет назад, когда вошел в больничную палату, где юный Мартин, раздавленный своим горем, сидел на койке и смотрел в окно — там шел первый снег, и мир, в отличие от его души, был чистым и белым.
Все возвращается. Все всегда возвращается.
— Анна-Мария, — позвал Мартин и услышал быстрые легкие шаги: Анна-Мария подошла к нему и сказала:
— Да, Мартин, я тут. Я с тобой.
Щеки вдруг стали влажными, и Мартин понял, что плачет. Своими слепыми бесполезными глазами — плачет.
— Лучше бы ты убила меня, — произнес он. — Лучше бы ты убила.
Глава 9
На то, чтобы заново освоиться в доме дяди Эриха, у Мартина ушло две недели. Патер ду патти и его многочисленные слуги сделали все, чтобы он чувствовал себя комфортно и уютно — конечно, с определенными поправками.
Мартин занял свою прежнюю комнату на втором этаже. Дядя предлагал первый, но получил категорический отказ. Утром Мартин медленно спускался по лестнице, проходил через холл и выбирался в закрытую оранжерею. Это было просто. Двадцать широких ступеней, сто сорок пять шагов по чуть поскрипывающему паркету к предусмотрительно открытой двери — и появлялся запах травы, воды, цветов, звук щелкающих ножниц садовника и гравий под ногами. Еще пятьдесят два шага — и Мартин выходил к своей скамье. Рядом с ней стоял стол: Мартин определял его по запаху свежезаваренного чая и темного шоколада в вазочке.
Он садился на скамью, протягивал руку и брал чашку. В первый раз, когда Мартин нащупал тонкую фарфоровую ручку, пальцы вдруг затряслись, и он расплескал чай на скатерть. Тотчас же появились шаги, легкий холодный шелест убираемой скатерти и звон посуды, а затем
— Все готово, господин Хольцбрунн.
Мартин протянул руку и взял чашку. На этот раз у него получилось донести ее до рта и не расплескать.
В первые дни после возвращения Мартин почти все время пребывал в тихой истерике. Боли не было — была лишь тьма. Приглашенные дядей Эрихом врачи делали уколы, щелкали сканерами, и Мартин засыпал: ему снились яркие сны, и в несколько мгновений после пробуждения Мартин наивно верил, что все еще зряч. Но потом тьма наваливалась на него горячим сухим брюхом, и Мартин понимал, что теперь так будет всегда.
Его не убили. Его сделали калекой, и это было хуже смерти. Мартин прошел через несколько скрупулезных осмотров и проверок, и вердикт докторов был однозначен: потеря зрения необратима.
— Дитя мое, король Андреас жаждал твоей казни, — признался дядя Эрих однажды. — И требовал, чтобы тебя отключили от аппаратов, пока ты был в коме. Но мы с ним договорились.
— У вас ведь есть способы влияния, — произнес Мартин без выражения. До него донеслась тихая усмешка дяди Эриха.
— Да, — просто ответил он. — Даже на короля.
Однажды Мартин на ощупь добрался до балкона и перевалился через перильца вниз, надеясь, что свернет себе шею, и все это закончится. Не свернул, ничего не сломал, отделался легким испугом — слуги, бывшие всегда на подхвате, подняли Мартина с газона и унесли в дом, потом приехал врач, и Мартин вдруг ощутил, как гнойник боли, вызревавший в нем все эти темные дни, лопнул, и страдание вытекло прочь.
Он смирился.
Дядя Эрих принес Мартину сборник аудиокниг, и теперь на фоне журчания воды и шелеста листьев звучала классическая литература в изложении лучших актеров страны. Мартин слушал, изредка придвигая к себе чашку, в которой всякий раз было ровно столько чая, чтобы он мог спокойно донести ее до губ и не разлить. Незримый слуга всегда появлялся вовремя, чтобы наполнить чашку, а с пультом аудиосистемы Мартин управлялся сам.
Иногда ему хотелось посмотреть новости. Желание, впрочем, пропадало почти сразу. Мартин и без телевизора знал, что сейчас происходит в стране. Функции инквизиции переложены на полицию, и глава департамента охраны внутреннего порядка хватается за голову от такого привалившего счастья. Потому что ведьма без печати, которая не скрывается — это форменный кошмар. Контролировать себя ведьма, конечно, не станет — значит, полиция получит в подарок, допустим, массовые убийства детей, которые орут под окнами и мешают ведьме спать.
— Вспомните еще инквизицию, — негромко произнес Мартин. — Вспомните…
— Простите, господин Хольцбрунн? — тотчас же подал голос слуга, решивший, что его позвали.
Мартин не ответил.
Во всей этой откровенно дерьмовой ситуации Мартина радовало только то, что Эльза выжила, и с ней не случилось ничего плохого. Разумеется, она не появлялась в его жизни, не приезжала, не звонила и не писала писем. От дяди Мартин узнал, что Эльза перевелась на заочное отделение, работала главой департамента дискриминации — занималась расследованием ущемлений прав ведьм и ведьмаков. Наверняка ее жизнь была интересной и приятной, наверняка она вздохнула с облегчением, избавившись от навязанного мужа.