Обретая дом

Лоурен Роу

— Наш последний свидетель — сам Калеб Баумгартен, — объявляет Пола.

— Мистер Баумгартен, — говорит судья, жестом приглашая меня к трибуне.

Я глубоко вдыхаю, обмениваюсь с Обри выразительным взглядом «ну, поехали», встаю, застёгиваю, расстёгиваю и снова застёгиваю пиджак — и уверенным, широким шагом направляюсь к месту свидетеля, стараясь скрыть бурю тревоги, сжимающую каждую клетку моего тела.

Пока что все вопросы Полы лёгкие,

как и ожидалось. Те самые, которые мы отрабатывали. Так что, естественно, мне кажется, что я отлично справляюсь.

— Какова ваша цель здесь, мистер Баумгартен? — спрашивает Пола.

Мы это репетировали.

— Я хочу получить опеку над своей дочерью, чтобы быть тем отцом, которого она заслуживает.

Это всё, что я должен сказать в ответ на этот вопрос. Но в свете длинного списка эпизодов насилия, которые перечислила Миранда, я чувствую необходимость импровизировать и добавить кое-что ещё.

— Но даже больше этого, — добавляю я, к заметному удивлению Полы, — я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности, счастлива и любима.

Я смотрю на судью.

— Ваша честь, если вы решите, что я не подхожу на роль её отца, тогда я умоляю вас передать полную опеку Обри.

Я тяжело сглатываю.

— Хочу внести ясность: я очень хочу полную опеку для себя. Очень. Но ещё больше я хочу того, что будет лучшим для моей дочери. А в этом мире нет человека лучше Обри Кэпшоу.

— Спасибо, мистер Баумгартен, — говорит судья.

— У меня больше нет вопросов, — говорит Пола, прежде чем снова повернуться к столу.

— Ещё кое-что, — говорю я, останавливая Полу. — Простите.

Я снова смотрю на судью.

— Мне кажется, я должен добавить кое-что к одному из своих предыдущих ответов. Помните, я сказал, что Обри — моя няня и подруга? Это была не вся правда. Поскольку я под присягой, считаю нужным признаться, что… Я влюблён в Обри. Безумно влюблён в неё.

Я украдкой смотрю на Обри — у неё открыт рот. У Полы тоже.

— Я ещё не говорил ей об этом. И никому не говорил. Но, Ваша честь, вам важно это знать, чтобы понять, насколько высоко я её ценю. Обри — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Любовь всей моей жизни. Если со мной что-то случится, она единственный человек, которому я доверил бы заботу о своей дочери.

Я смотрю на сестру в зале.

— Прости, Миранда.

Миранда улыбается.

— Поэтому, прошу вас: если вы решите отказать мне в полной опеке над дочерью, Обри — это на сто процентов тот человек, с которым должна быть моя дочь.

Я снова смотрю на Обри, и выражение её лица заставляет моё сердце буквально взорваться в груди. Она любит меня. Именно это подтверждают её тёмные, блестящие глаза в этот момент. И, чёрт возьми, это ощущение просто невероятное.

— Спасибо, мистер Баумгартен, — мягко говорит судья, заставляя меня оторвать взгляд от любви всей моей жизни. — Вы закончили и готовы к перекрёстному допросу?

— Да, Ваша честь, — говорит Пола. — Спасибо.

Адвокат Ральфа встаёт и прочищает горло.

— До шести недель назад вы не проявляли абсолютно никакого интереса к встрече со своим ребёнком, верно? Более того, вы включились в процесс лишь для того, чтобы избежать выплаты алиментов Ральфу Бомонту.

— Неправда. Я признаю, что в течение шести

месяцев тянул с выполнением своих отцовских обязанностей. Но затем я написал Клаудии письмо, в котором выразил глубокое раскаяние из-за своего прежнего отсутствия в жизни ребёнка. Я умолял Клаудию позволить мне встретиться с моей дочерью, но Клаудия отказала.

Адвокат Ральфа выглядит ошеломлённым. Совершенно потрясённым.

— На это… нет никаких доказательств, — запинаясь, произносит он.

— У меня есть вся переписка на телефоне, чтобы это доказать, если хотите посмотреть.

— Да, пожалуйста, — вмешивается судья, пока адвокат Ральфа давится собственными словами.

Я открываю письма и передаю телефон судье. Она с большим интересом изучает сообщения. Закончив чтение, она передаёт мой телефон судебному приставу и просит показать переписку всем адвокатам и сторонам процесса. Когда телефон возвращается ко мне на свидетельскую трибуну, судья велит мне прочитать всю переписку целиком, слово в слово, вслух, чтобы судебный стенографист зафиксировал её.

Я делаю, как велено, и, закончив чтение, обращаюсь к судье: — Недавно я узнал, что этот ответ мне писала не Клаудия, хотя письмо и пришло с её аккаунта. Более того, выяснилось, что Клаудия вообще не видела моего письма.

Адвокат Ральфа багровеет.

— И на чём именно вы основываете такой вывод?

Я обмениваюсь тайной улыбкой с Полой — лучшим, самым крутым адвокатом и другом на свете, и отвечаю: — На признании бывшего парня Клаудии, Рикки Шеффера, которое он сделал моему адвокату примерно неделю назад.

— Да. Это правда. Клаудия так и не увидела письмо от Си-Бомба.

Именно это заявляет бывший парень Клаудии, Рикки, когда выходит к свидетельской трибуне и, слава богу, говорит грёбаную правду.

— Откуда вы это знаете? — спокойно спрашивает Пола, хотя под её холодной внешней сдержанностью, скорее всего, сердце колотится как бешеное — точно так же, как и у меня.

— Потому что именно я ответил на письмо Си-Бомба, — отвечает Рикки. — После этого я удалил письмо, чтобы Клаудия никогда о нём не узнала. А потом я заблокировал его электронную почту и аккаунты в соцсетях, чтобы он больше не мог ей написать.

— Насколько вы уверены, что Клаудия не видела письмо мистера Баумгартена?

— На сто процентов. Поверьте, если бы она его увидела, она бы села на первый же самолёт в Лос-Анджелес. И, кроме того, она бы устроила мне ад за то, что я ответил на письмо вместо неё.

В зале суда поднимается приглушённый гул, и судья требует соблюдать тишину.

— Почему вы скрыли это письмо от Клаудии?

Рикки пожимает плечами.

— Ревность, наверное. К тому моменту я уже несколько месяцев был зациклен на мысли, что Клаудия мне изменяет — хотя, к слову, она этого никогда не делала. Однажды ночью я подсмотрел, как она вводит пароль на телефоне, а потом начал проверять его каждую ночь, когда она засыпала. — Он виновато смотрит на меня. — Когда пришло письмо от Си-Бомба, я как раз держал её телефон в руках. Клаудия спала рядом со мной, а я ответил на письмо и заблокировал его.