Обретая дом

Лоурен Роу

— Знаю.

Он просит меня объяснить, что мне известно об инциденте в Нью-Йорке, и я рассказываю всё, что знаю, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам.

— В ту ночь Калеб был раздавлен смертью своей матери. Его захлестнуло горе.

Адвокат Ральфа долго смотрит на меня так, будто считает, что я несу чушь, а затем переходит к следующему вопросу. В течение нескольких минут он пытается вынудить меня признаться, что я видела, как Калеб «сорвался». Что я его прикрываю. Что я лгу под присягой. Но, разумеется, у него ничего не выходит, потому что это

неправда. Очевидно, у него нет фактов — он просто закидывает удочку.

Наконец, полистав свои записи, он меняет тактику. Спрашивает, сколько Калеб мне платит. Пытается заставить меня признать, что сумма чрезмерна. Что мне платят за сегодняшнюю ложь. Но мой адвокат подготовил меня к этому ходу, поэтому я спокойно парирую фактами и цифрами о рынке высококлассных нянь. В Прери-Спрингс никто не платил бы мне столько, сколько платит Калеб. Но в Лос-Анджелесе, и особенно на так называемом «рынке нянь для знаменитостей», моя зарплата — хоть и очень щедрая — уже не выглядит безумной, учитывая, что Калеб богатая и всемирно любимая звезда.

С оскалом адвокат Ральфа спрашивает:

— Мисс Кэпшоу, вам известно о долгой истории насилия со стороны мистера Баумгартена?

Чёрт. Я этого не ожидала. Мы это не репетировали.

— Я видела пару старых видео в интернете, где Калеб теряет самообладание, если вы об этом. Но оба случая показались мне оправданными.

Он просит подробностей, и я описываю видео. В одном Калеб резко толкает папарацци после того, как тот фактически напал на него с огромным объективом. В другом Калеб буквально швыряет фаната через всю сцену после того, как тот вырвался из рук охраны и побежал на фронтмена Red Card Riot — Дина Мастерсона. Я стараюсь не улыбаться, рассказывая о втором видео, где Калеб защищает своего товарища по группе, но возмущённая реакция адвоката даёт понять, что у меня это не получилось.

— Насилие мистера Баумгартена кажется вам забавным? — праведно возмущается он.

— Именно это видео — да. Потому что Калеб оказался быстрее охраны и швырнул того парня, ну, метров на пять через сцену, чтобы защитить своего лучшего друга от нападения. Всё это было настолько… в духе Калеба. Так что да, этот конкретный случай, если честно, кажется мне довольно забавным.

Адвокат Ральфа приподнимает бровь.

— В каком смысле «в духе Калеба»? Потому что это было шокирующе жестоко?

Да пошёл ты.

— Нет. Потому что Калеб невероятно защищает людей, которые ему… дороги. Он не раздумывает ни секунды, когда ситуация требует включить режим супергероя.

Чёрт. В процессе я чуть не сказала «людей, которых он любит». Но если вспомнить, как Калеб дал пощёчину Тренту в Биллингсе из-за меня, такая формулировка означала бы, что Калеб любит меня. А в этом я не уверена. Тем более под присягой.

— Помимо видео, вы лично были свидетелем того, как мистер Баумгартен проявлял насилие? — спрашивает адвокат.

Чёрт,

чёрт, чёрт. Он знает про пощёчину Тренту или снова ловит на живца, как со «срывом»? Если честно, история с Трентом лишь доказывает, что Калеб достоин быть отцом. Мой собственный отец тоже хотел избить Трента, когда узнал, что тот со мной сделал. Более того, он выбежал из дома с бейсбольной битой, чтобы его найти. Тренту повезло — он несколько дней скрывался, а вскоре после этого уехал из Биллингса. Если бы он не сбежал, что бы сделал мой отец? Наверняка что-то похуже пощёчины. И всё же я ни секунды не сомневаюсь, что Джозеф Кэпшоу — лучший отец на свете.

— Мисс Кэпшоу? — подгоняет адвокат.

— Я обдумываю ответ, — говорю я. — Хочу, чтобы он был полностью правдивым и исчерпывающим.

Как Калеб всегда подшучивает надо мной, я образцовый законопослушный человек. Я не лгу сознательно, особенно под присягой. И всё же, когда я смотрю в умоляющие глаза Калеба, я быстро решаю сделать исключение из своих правил. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я лучше сегодня слегка приукрашу правду, «забыв» о вполне заслуженной, кармической пощёчине, чем рискну тем, что Ральф приблизится к нашей любимой малышке.

— Да, я видела, как Калеб проявлял насилие в моём присутствии, — свидетельствую я, отводя взгляд от Калеба. — Он строил террасу, и уронив инструмент себе на ногу, с силой пнул его и выкрикнул цепочку ругательств, которые неуместны в зале суда.

Это правда. Но я знаю, что всё равно лукавлю, рассказывая эту историю вместо той, что была в Биллингсе.

— Это не тот вид насилия, о котором я спрашиваю. Вы видели, как Калеб бил, пинал, толкал или иным образом нападал на другого человека — включая вас, ребёнка или ваших родителей?

Я смотрю на отца, сидящего в одиночестве в первом ряду — мама, должно быть, снова ушла к Рейн. Мои родители знают всё о том, что случилось с Трентом. Я рассказала эту «чудесную» историю им и Миранде на ужине по случаю окончания реабилитации Калеба, и все за столом, включая моего отца, хохотали до слёз. Отец особенно расхваливал Калеба за ту пощёчину. Я уверена, он оценил этот поступок куда выше, чем щедрый подарок в виде нового грузовика.

Когда наши взгляды встречаются, отец едва заметно кивает, давая понять, что одобряет моё неполное свидетельство. Обретя уверенность, я наклоняюсь к микрофону:

— Калеб, которого знаю я, всегда был мягким и ненасильственным в моём присутствии. Вся моя семья полностью его любит и поддерживает. Если бы у меня были хоть какие-то сомнения в Калебе как в отце или как в человеке, если бы я считала его угрозой в каком-либо смысле — поверьте, я бы сказала вам об этом. Я слишком сильно люблю ребёнка, чтобы позволить ей оказаться в руках кого-либо, кто был бы для неё кем-то иным, кроме замечательного, нежного родителя.

Я ловлю взгляд Калеба и тут же отвожу глаза — кажется, его глаза кричат: «Я люблю тебя». Я чувствую то же самое. Но сейчас не время, чтобы кто-либо увидел эту правду в моих глазах. Сейчас время держать покерфейс.