Обретая дом
Шрифт:
— Обри, — вырывается у меня сквозь зубы, когда я вцепляюсь пальцами в её обнажённую спину. — Прости меня, детка.
— Тебе не за что извиняться. — Она обхватывает моё лицо и прижимается лбом ко лбу. — Калеб.
Чёрт возьми. Это бьёт током. Я никогда не был таким честным — по-настоящему. Я всегда ограничивался полуправдой, чтобы защитить себя. Молчал, когда говорить было невыгодно. Но с Обри возможна только полная честность.
— Обри, — напряжённо шепчу я, когда удовольствие нарастает
— Я с тобой, детка, — шепчет она, задыхаясь, на грани срыва.
Кажется, раньше она никогда не называла меня «деткой». Я называл её так бесчисленное количество раз, но не наоборот. И почему-то услышать это от неё — словно удар током по нервным окончаниям, самым лучшим из возможных.
Задыхаясь, я касаюсь её клитора, пока она движется на мне, отчаянно желая, чтобы она кончила раньше, чем я потеряю контроль. К счастью, это не занимает много времени: Обри вцепляется в мои плечи и срывается в оргазм, сжимая меня внутри себя с такой сладкой силой, что на мгновение я слепну от наслаждения.
— Обри, — выдыхаю я, когда меня накрывает разрядка.
Этого слова недостаточно, но сейчас это всё, на что я способен. Временная замена тому, что я на самом деле хочу сказать в этот переломный момент: я люблю тебя, Обри Кэпшоу. И, детка, я уверен — навсегда.
Глава 31. Обри
— Ральф — лучший человек из всех, кого я знаю. Порядочный парень.
Это показания третьего свидетеля по характеристике Ральфа Бомонта за сегодняшнее утро — ещё одного «до гроба преданного» друга Ральфа, который специально приехал в Лос-Анджелес из Прери-Спрингс на слушание. Первый знал Ральфа по церкви; второй оказался его намного старшим братом; а третий много лет работал с ним в полиции.
Мне без труда удаётся понять, что все трое несут полную чушь. Очень надеюсь, что судья видит это так же ясно, ведь именно ей сегодня предстоит вынести решение. К счастью, судья запретила присутствие камер и публики, так что на слушании находятся только непосредственно вовлечённые лица. За исключением, разумеется, маленькой девочки, оказавшейся в эпицентре этого шторма. Рейн сегодня здесь нет. Она в безопасности — в небольшой комнате дальше по коридору, безмятежно раскрашивает картинки или смотрит мультик вместе с моей мамой и социальным работником.
Вот уже минут пятнадцать адвокат Калеба, Пола, перекрёстно допрашивает третьего свидетеля Ральфа, точно так же, как и первых двух.
— Ральф пообещал вам финансовую выгоду в обмен на благоприятные показания сегодня, не так ли? — спрашивает Пола, прищурившись и излучая уверенность.
— Нет, мэм, — отвечает мужчина. — Я здесь потому, что Ральф — мой хороший друг, и я искренне считаю, что ребёнок должен быть с дедушкой.
По сути, это та же самая песня, что и у первых двух свидетелей, и этому третьему я верю не больше, чем остальным. Я бросаю взгляд на Калеба, сидящего рядом со мной за нашим столом, и, неудивительно, он выглядит таким же презрительным, как и я. В его случае это презрение уже переходит в откровенную ярость. Калеб похож на вулкан на грани извержения.
Я незаметно касаюсь его руки, заставляя посмотреть на меня. Когда наши взгляды встречаются, я без слов
— Вопросов больше нет, — ровно говорит Пола.
Она чертовски впечатляет. Своими вопросами она доказала, что ни один из свидетелей Ральфа не имеет ни малейшего представления о том, был ли он годным отцом, поскольку ни один из них, даже родной брат Ральфа, не видел, как он взаимодействует со своей дочерью Клаудией, за исключением нескольких коротких эпизодов в Прери-Спрингс много лет назад. Более того, Пола также показала, что никто из этих мужчин никогда не видел, как Ральф общается со своей внучкой или хотя бы говорит о ней — о крошечном человечке, ради которого и идёт этот спор об опеке.
Когда Пола возвращается за наш стол по другую сторону от Калеба, я пишу на блокноте между нами:
Судья не ведётся на этот бред.
Калеб бросает взгляд на судью и быстро приписывает:
Надеюсь, ты права.
— Следующий свидетель? — спрашивает судья адвоката Ральфа.
— Ральф Бомонт, ваша честь.
По спине пробегает дрожь, когда Ральф занимает место для дачи показаний. Всё, чего мне хочется, это сжать руку Калеба под столом, чтобы хоть немного унять тревогу, но я не могу этого сделать. По словам наших адвокатов, Калеб и я не должны выглядеть слишком близкими или фамильярными, иначе судья может решить, что Калеб каким-то образом манипулировал моими «оленьими» показаниями. Именно так Пола про меня и выразилась: оленьими.
После нескольких вводных вопросов Ральф говорит:
— Я даже не знал, что у меня есть внучка, пока полиция Сиэтла не сообщила мне о трагической гибели моей дочери.
ЛЖЕЦ, — пишу я в блокноте. Наши адвокаты предупреждали нас, что сегодня Ральф будет лгать, лгать и ещё раз лгать. Но слышать это всё равно невыносимо. На самом деле вся семья Клаудии довольно рано узнала о её незапланированной беременности, и Ральф вместе со своей стороной семьи жестоко отрёкся от неё за то, что она собиралась стать матерью вне брака. Поддержала Клаудию только её мать — вместе со мной и моими родителями. И даже тогда мать Клаудии смогла открыто помогать дочери, не скрываясь, лишь после того, как ежемесячные переводы Калеба позволили ей навсегда уйти от своего жестокого мужа.
Наконец адвокат Ральфа задаёт вопрос, ответ на который я жажду услышать с момента смерти Клаудии:
— Как вы узнали, что мистер Баумгартен является биологическим отцом вашей внучки?
— Как ближайший родственник, — отвечает Ральф, — я отправился в дом своей дочери после её смерти, чтобы собрать её личные вещи. — Он указывает на меня. — Эта воровка уже увезла мою внучку в Монтану, так что я...
— Мистер Бомонт, — резко перебивает судья. — Ограничьтесь фактами, без украшательств и обвинений. Мы здесь, чтобы определить, что отвечает интересам ребёнка, а не для сведения личных счётов.