Обретая дом

Лоурен Роу

Голубые глаза Ральфа вспыхивают яростью. Судя по тому, что я знаю об этом демоническом человеке, он плохо переносит, когда его отчитывают — особенно женщины. Тем не менее, напомнив себе, вероятно, о крупном куше, который его ждёт в случае победы, он сквозь зубы отвечает: — Да, мэм.

— Ваша честь, — поправляет судья.

От Ральфа буквально исходит злость. Но он сдержанно говорит: — Да, ваша честь.

В блокноте Калеб пишет:

Судья = богиня.

Прочитав это, я не рискую смотреть на него и вместо этого пишу в ответ:

Она не терпит никакого

дерьма. Надеюсь, это нам на руку, потому что Ральф — сплошное дерьмо.

— Так какой был вопрос? — спрашивает Ральф у своего адвоката.

Тот повторяет, и Ральф наклоняется к микрофону:

— Разбирая вещи дочери, я наткнулся на конфиденциальное соглашение об урегулировании между Клаудией и Калебом Баумгартеном. Так я и узнал. Тогда я связался с Калебом с честным предложением: я беру опеку над внучкой, а Калеб продолжает сотрудничать со мной так же, как сотрудничал с моей дочерью. Но, к моему шоку, он отверг моё предложение доброй воли и вместо этого поехал в Прери-Спрингс, чтобы сдружиться с ней — с похитительницей.

Он злобно смотрит на меня.

Судья снова одёргивает Ральфа за формулировки и предупреждает, что он ходит по тонкому льду, и тот нехотя исправляется.

В течение следующих тридцати минут Ральф изливает поток лжи: рассказывает о якобы тесной связи с Клаудией в её детстве и о своём отчаянном желании дать внучке такую же любящую, стабильную и безопасную жизнь.

— Моя внучка должна быть с кровной семьёй, — настаивает Ральф, метая в меня острые взгляды. — А не с посторонней оппортунисткой, которой на неё наплевать.

Он переводит взгляд на Калеба:

— И уж точно не с пьяным, наркозависимым рок-музыкантом, который «включился» только после того, как понял, что нанять няню дешевле, чем платить достойные алименты члену семьи — человеку с десятилетиями родительского опыта, в отличие от них обоих.

Теперь он смотрит на нас обоих.

Я ёрзаю на стуле, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Не вскочить и не заорать судье, что этот человек — лжец, педофил, насильник и домашний тиран. Я сжимаю кулаки на коленях, пытаясь взять себя в руки. Украдкой глянув на Калеба, вижу, что он борется с тем же самым. Хотя в его случае желание, скорее всего, состоит в том, чтобы вскочить и сделать с Ральфом что-то настолько жестокое, что пощёчина, которую он дал Тренту в Биллингсе, показалась бы ласковым поглаживанием.

Наконец наступает очередь Полы проводить перекрёстный допрос, и в ту же секунду, как она поднимается и впивается взглядом в свою жертву, становится ясно: она собирается разорвать этого ублюдка на части.

Вперёд, Пола, — пишет Калеб.

Я приписываю три восклицательных знака.

— Вы отреклись от своей дочери, когда она забеременела вне брака, верно?

— Всё было не так.

— Не так?

— Нет. Я предложил ей выйти замуж за отца ребёнка. Или хотя бы за кого-нибудь. Но Клаудия меня не слушала, потому что всю жизнь её мать кормила её ложью обо мне и настраивала против меня.

Пола оживляется:

— Вот как? И что это была за ложь, мистер Бомонт?

Лицо Ральфа багровеет.

— Она внедрила в неё ложные воспоминания, из-за которых Клаудия возненавидела меня.

Пола опирается локтем о

трибуну.

— Опишите эти лживые воспоминания, пожалуйста. Подробно.

Гениально, — пишу я, стараясь не ухмыльнуться. Теперь, когда Ральф сам поднял эту тему, как он из неё выкрутится, не признав, что дочь обвиняла его в изнасиловании и домогательствах?

— Я… я не помню, — мямлит Ральф, краснея ещё сильнее.

Пола настаивает, и Ральф ищет взглядом помощи у своего адвоката, который тут же вскакивает с протестом.

— Он сам заявил это как факт, — спокойно возражает Пола. — Значит, теперь должен подтвердить свои слова.

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Ответьте на вопрос. Какие именно ложные воспоминания, по вашему утверждению, ваша бывшая жена внедрила в сознание дочери?

Ральф мнётся, запинается и в итоге снова заявляет, что не помнит. В конце концов судья велит Поле перейти к другой линии вопросов. Но, по-моему, дело уже сделано: Ральф теперь выглядит как откровенный лжец.

Пола задаёт ещё серию вопросов, подчёркивающих отсутствие контакта Ральфа с Клаудией и Рейн, а также его полное отсутствие родительских навыков. Закончив, она возвращается к нашему столу и незаметно подмигивает Калебу.

— Мы закончили нашу часть, ваша честь, — объявляет адвокат Ральфа.

Судья переводит взгляд на меня:

— Мисс Кэпшоу? Ваша сторона.

Чёрт. Пока я судорожно тереблю руки под столом, мой адвокат спокойно встаёт и заглядывает в записи. Он умный человек, которому я доверяю. Как мы подробно обсуждали, я здесь, чтобы поддержать ходатайство Калеба о полной опеке над Рейн и мои неограниченные права на посещение, потому что именно это, на мой взгляд, лучше всего для Рейн. Но если станет ясно, что дела у Калеба идут плохо, мы готовы изменить стратегию и запросить полную опеку для меня и право посещения для Калеба. Это причинило бы мне боль, но главное — не допустить, чтобы Рейн попала в лапы Ральфа, любой ценой.

Из комнаты в конце коридора приводят моего первого свидетеля — мою маму. Она даёт показания, что я самый добрый, нежный и заботливый человек на свете и идеальный опекун для Рейн. Говорит о своей любви к ней, о том, что Рейн часть нашей семьи. А отвечая на вопросы о Калебе, подтверждает, что он стал замечательным, внимательным и мягким отцом — тем, кому она без колебаний доверила бы Рейн, при условии, что наша семья тоже останется рядом.

Мой адвокат пытается задать несколько вопросов о репутации Ральфа в Прери-Спрингс, но адвокат Ральфа пресекает большую часть как «показания с чужих слов».

— Как ребёнок вас называет, миссис Кэпшоу? — спрашивает адвокат.

— Бабушка, — с гордостью отвечает мама. — И это идеально, потому что я действительно считаю её своей внучкой.

— Спасибо, миссис Кэпшоу. У меня всё.

Адвокат Ральфа отказывается от перекрёстного допроса — вероятно, опасаясь вскрыть ящик Пандоры со всем тем, что моя мама слышала о Ральфе за годы жизни в Прери-Спрингс.

Затем даёт показания папа. Как и мама, он уверяет, что я лучший человек на свете и великолепный опекун для Рейн. Он также подтверждает, что Калеб — хороший отец, и его снова останавливают, когда он пытается сказать, что Ральф Бомонт «всем известен» как «очень плохой человек и лжец».