Обретая дом

Лоурен Роу

— Сэр, — говорит социальный работник Ральфу. — Отойдите назад и молчите.

— Я не буду молчать! Он нарушает мои законные права!

— Сэр, отойдите назад. Я больше не буду предупреждать.

С меня хватит.

Обхватив Рейн надёжно и крепко, я говорю социальному работнику: — Моя дочь очевидно боится этого человека, и не без причины. Он для неё незнакомец.

Бомонт фыркает: — Говорит человек, который сам познакомился с ней всего месяц назад.

Ответить

мне, к сожалению, нечего, поэтому я молча разворачиваюсь и иду к машине, пока Бомонт истерически орёт мне вслед, а социальный работник кричит ему, чтобы он успокоился и замолчал.

— Всё хорошо, малыш, — шепчу я Рейн успокаивающе, пристёгивая её в автокресле. — Папа с тобой. Я везу тебя домой.

Рейн вытирает слезу. — К маме?

Последний оставшийся, дрожащий осколок моего сердца рассыпается в пыль.

— Нет, любовь моя, в наш дом у моря.

Я закрываю дверь, оставляя за стеклом её заплаканное лицо, дрожа от адреналина. Когда я направляюсь к водительской двери, Ральф кричит:

— Спасибо, что нарушил решение суда, ублюдок! Это только поможет мне и навредит тебе, идиот!

Я сажусь за руль, чувствуя тошноту. Он прав? Я всё порчу, уходя вот так? Я слишком сосредоточен на одном дереве и не вижу леса?

Я выезжаю с парковки, а Ральф бросается к моей машине, лицо красное, как свёкла.

Когда он приближается, я опускаю окно. Не для того, чтобы слушать поток ругани, а чтобы выкрикнуть то, что, вероятно, не стоило: — Увидимся в суде, ублюдок! А потом — в чёртовом аду.

После ухода из парка у меня возникает соблазн просто бесцельно покататься час или около того. Достаточно, чтобы Рейн уснула, а я мог сделать вид, будто всё прошло по плану, когда вернусь домой к Обри. Но, разумеется, я так не могу. Я пообещал Обри полную честность. Хорошую, плохую или уродливую. В данном случае, увы, уродливую.

Когда я заезжаю на подъездную дорожку, с удивлением обнаруживаю, что Рейн уже крепко спит на заднем сиденье. Видимо, всё произошедшее в парке её сильно вымотало. Меня, если честно, тоже. Я выжат.

Доставая спящую дочку из автокресла и заходя в дом, я мысленно репетирую речь, которую собираюсь сказать Обри. Объяснение. По сути — оправдание. Но в ту же секунду, как я вижу её встревоженное, удивлённое лицо в гостиной, мой мозг переключается в режим «бей или беги», и всё, что я собирался сказать, вылетает из головы.

— Что случилось? — выдыхает Обри. — Почему вы так рано?

— Дай мне сначала уложить её, — бормочу я, проходя мимо с Рейн на руках.

Я быстро иду в спальню Рейн, а Обри следует за мной; её паника будто физически ощущается у меня за спиной.

Я укладываю Рейн в кровать, выхожу из её комнаты и закрываю дверь за нами. И в ту же секунду, как мы остаёмся с Обри наедине в коридоре — ещё

до того, как я успеваю сказать хоть слово, я едва не теряю контроль над эмоциями.

— Что? — спрашивает Обри, тревога захлёстывает её. — Что произошло?

Я едва могу говорить, голос дрожит: — Кажется… я облажался.

— Как? Калеб, скажи, что случилось.

Я хочу всё объяснить, но не нахожу нужных слов. Если Обри снова начнёт меня отчитывать — как тогда, несколько недель назад, посреди улицы у дома её родителей, в этот раз я разрыдаюсь, как ребёнок. А мне этого не хочется.

— Ты уехал, не передав её? — обеспокоенно спрашивает она.

— Клянусь Богом, Обри, было ощущение, будто Рейн… будто она чувствовала Клаудию или что-то в этом роде. Я не особо верю в сверхъестественное, но казалось, что Рейн знала: ей нельзя быть рядом с этим человеком.

Я сбивчиво пересказываю всё, что произошло. И к моему огромному облегчению и удивлению, когда я заканчиваю, Обри не злится. Более того, она даже не качает головой с разочарованием. Наоборот, она тянет меня за рубашку к себе и целует — нежно, искренне, от всего сердца.

— Ты всё сделал правильно, — шепчет она. — Ты защитил её.

— Я нарушил судебное распоряжение. А если я всё испортил?

— Мы должны довериться соцработнику. Она была там. Она всё видела. Она тебя поддержит.

— А если нет? — я тру лоб, чувствуя, как меня накрывает паника. Мне нужно выпить, постучать по барабанам, поплакать, подраться, покурить или заняться сексом; и раз уж в этом коридоре доступен только один из этих вариантов — причём самый лучший, я подхватываю Обри за бёдра и несу её в спальню, страстно целуя по дороге.

Добравшись до кровати, я укладываю её, срываю с неё и с себя одежду и, тяжело дыша, открываю ящик прикроватной тумбочки, чтобы достать презерватив.

— Не нужно, — хрипло шепчет Обри. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты был во мне.

Повторять дважды ей не приходится. Я не знаю, значит ли это, что Обри принимает контрацепцию, или что она готова рискнуть забеременеть от меня. Но, откровенно говоря, сейчас это не имеет значения, потому что внезапно — кроме получения опеки над дочерью и жизни здесь, в Лос-Анджелесе, вместе с ней и Обри — я не могу представить ничего более желанного, чем завести ребёнка с Обри, чёрт возьми, Кэпшоу.

Я сажусь на край кровати, мой возбуждённый член напряжённо тянется вверх, и Обри, не колеблясь ни секунды, оседлав меня, скользит на всю длину.

— Ты сегодня был таким молодцом, — шепчет она, обхватив моё лицо ладонями и глядя мне прямо в глаза. — Ты защитил свою малышку, именно так, как должен поступать хороший отец.

Я держу её так, будто от этого зависит моя жизнь, молясь, чтобы она была права. Обри движется на мне, целует меня, шепчет слова, будто я дикий, сорвавшийся с привязи жеребец, а она мягко заманивает меня обратно в стойло.