Обретая дом
Шрифт:
— Похоже, ты был отличным сыном.
Калеб бросает на меня взгляд — его зелёные глаза полны боли.
— Не тогда, когда это было важнее всего.
Наверное, мне стоило оставить эту тему и не расспрашивать дальше, судя по его измученному выражению лица. Но я не могу — слишком любопытна.
— Что ты имеешь в виду?
Калеб на секунду собирается с мыслями, глядя на дорогу. Наконец он говорит:
— После того как у мамы обнаружили рак, я перевёз её к себе и был рядом всё время. Группа взяла паузу — я не хотел гастролировать.
Сердце колотится. — Ты не мог этого знать.
— Это был не единичный случай, Обри. Я снова и снова не оказывался рядом с теми, кого люблю, — он снова смотрит на дорогу. — Честно говоря, это было лишь очередное звено в длинной цепочке моих провалов.
— Она сама сказала тебе ехать. Это было её желание.
Его челюсть напрягается.
— Неважно. Я пообещал быть рядом, когда она сделает последний вдох, и я нарушил это обещание. К сожалению, это полностью в моём стиле, — он сглатывает. — До этого я не стал отцом для Рейн. Я скрывал её существование от семьи и друзей. До этого я снова и снова срывался на участниках группы, потому что мне было плевать на кого угодно, кроме себя. До этого я предал единственную девушку, которую когда-либо по-настоящему любил. До этого…
Единственную девушку, которую я когда-либо по-настоящему любил. Калеб продолжает говорить, но эти слова полностью завладевают моим вниманием.
— Вот и видишь, — подытоживает он. — Мой провал с матерью, мой провал с Рейн… Всё это укладывается в мою пожизненную модель — подводить людей.
Я делаю глубокий вдох.
— Люди несовершенны. Мы ошибаемся. Хорошая новость в том, что ты приехал сюда, чтобы исправить ошибки с Рейн. Пусть это станет началом новой главы для тебя.
Калеб молча съезжает с трассы в сторону Биллингса. Несколько минут мы едем в тишине, а у меня в голове крутится всё тот же пункт из его списка ошибок: предал единственную девушку, которую когда-либо любил. Кто она была? Как и почему он её предал?
Наконец, когда мы едем по одной из главных улиц Биллингса, я набираюсь смелости задать этот щекочущий вопрос.
— Как ты предал единственную девушку, которую по-настоящему любил? Ты ей изменил?
— Да. Но было хуже.
Я ахаю. — Ты её ударил?
Калеб резко поворачивается ко мне, его глаза вспыхивают.
— Абсолютно нет. Я бы никогда этого не сделал.
Я с облегчением выдыхаю.
— Что может быть хуже измены? Ты изменил ей с сестрой или лучшей подругой?
Калеб останавливается на красный свет и смотрит прямо перед собой через лобовое стекло. Когда
— Когда это было? — ответа нет. — Ну же, Калеб. Я и так тебя ненавижу, так что это точно не изменит моего и без того ужасного мнения о тебе.
К моему облегчению, Калеб усмехается. Если бы я сказала это вчера, вряд ли это прозвучало бы как шутка. Сегодня же… я не уверена, что здесь вообще осталось место для «ненависти», и Калеб это чувствует. Уважаю ли я мужчину слева от себя? Нет. Нравится ли он мне? Не совсем. Но, увидев проблески настоящей уязвимости и человечности в его глазах, я должна признать — я немного смягчилась.
— Когда это случилось? — мягко повторяю я. — Начнём хотя бы с этого.
— В мои ранние двадцать лет.
— То есть больше десяти лет назад? Это очень давно, Калеб.
— И всё же я думаю об этом почти каждый день.
Загорается зелёный, и мы едем дальше. Через мгновение Калеб паркуется у нашей первой точки на сегодня — большого строительного гипермаркета. Удобно, что он расположен наискосок от музыкального магазина, где Калеб собирается купить ударную установку, так что мы быстро закроем первые два дела, прежде чем снова сесть в грузовик и поехать через весь город в спортивный магазин.
— Ты расскажешь мне, что произошло? — спрашиваю я, когда Калеб глушит двигатель, и рёв мотора стихает.
Калеб вздыхает.
— Нет смысла, Обри. Тебе достаточно знать, что я ранил всех, кто осмеливался меня любить, кроме парней из группы и нескольких близких друзей, — он фыркает. — Хотя, пожалуй, и группу я тоже подставил своим номером в Нью-Йорке. Из-за меня нас не страхуют для тура, пока я не закончу реабилитацию.
— Но ты над этим работаешь.
— Нам пришлось отменить очень крупные концерты из-за меня.
— Вы проведёте их в другой раз. — Я касаюсь его руки. — Зависимость — это не добровольный и не злонамеренный выбор. Это болезнь. Я уверена, твои товарищи по группе это понимают.
Он качает головой.
— Дело в том, что я не наркоман. Я видел разницу между собой и другими в реабилитации. В какой-то степени я сам выбирал быть мудаком. Сам выбирал подводить людей. Сам выбирал быть неуправляемым и эгоистичным.
Эмоции накрывают его суровые черты.
— Вот почему я так решительно настроен всё исправить с Рейн. Это мой большой шанс наконец-то сделать что-то правильно. Что-то хорошее. Стать тем мужчиной, каким моя мать всегда меня видела.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, тронутая его уязвимостью.
— А как складывались все остальные твои романтические отношения после той истории в двадцать с лишним лет? Ты изменял всем своим девушкам или всё-таки вырос и повзрослел?
— У меня была только одна девушка.
Я удивлённо приоткрываю губы. — У тебя не было ни одной девушки больше десяти лет?