Обретая дом
Шрифт:
Обри пожимает плечами, ничуть не смутившись.
— Что бы ни привело тебя сюда, работу всё равно делаешь ты. Так что, по-моему, похвала вполне заслуженная.
— Самое безумное, что мне и не нужна была формальная программа, чтобы бросить пить. Я бросал раньше. Когда хотел. Просто чтобы доказать себе, что могу.
— Но ты всегда начинал пить снова?
— Ага. Когда чувствовал, что доказал себе всё, что хотел.
— Или, возможно, тебе всё это время на самом деле нужна была программа, просто ты этого не осознавал.
Я корчу недовольную мину.
— Нет. Просто раньше
— А сейчас?
— Да, — медленно отвечаю я. Неохотно. — Наверное, да.
До этого момента я никогда осознанно не формулировал цель своей трезвости и уж точно не думал словом «навсегда». Но сейчас, в этом разговоре, я понимаю: другого пути у меня просто нет — если я рассчитываю выиграть опеку над Рейн.
Каждый раз, когда я пил или курил траву, я позволял себе делать всё, что угодно, без малейшей ответственности. А это очевидно не сработает в моей новой роли отца. Я никогда не поднимал руку на тех, кого люблю, будучи пьяным или под кайфом. И никогда бы не поднял. В этом смысле я, к счастью, совсем не такой, как мой отец. Но я точно сносил к чертям все ограничители, когда мозг был в тумане, и в новой жизни отца это больше не вариант.
Поняв, что больше я ничего не собираюсь говорить о своей трезвости, Обри разворачивается и продолжает работу. Чувствуя себя немного оголённым и уязвимым, я открываю ближайший ко мне шкафчик и осматриваю его — чем быстрее она закончит эту дурацкую проверку, тем скорее я смогу лечь спать.
Осмотрев пустые шкафы рядом со мной, я поворачиваюсь, чтобы сказать Обри, что здесь всё чисто. Но, увидев её снова наклонившейся над нижним шкафчиком и получив очередную роскошную порцию вида на её потрясающую задницу, я теряю дар речи. Чёрт. Вот в такую задницу я бы с радостью впился зубами. От этой мысли по члену пробегает волна покалывания. Да, Обри заноза. Но, чёрт побери, какая же она сексуальная заноза.
Пока я всё ещё пялюсь на её попу, Обри выпрямляется и тянется к верхнему шкафу, приподнимаясь на носочки. Когда она вытягивается, майка задирается над шортами, открывая мне восхитительный кусочек её живота. Совсем крошечный участок голой кожи, но и этого хватает, чтобы новая волна покалывания ударила мне между ног.
У меня ещё не было секса «чистым и трезвым», но о сексе я думал чертовски много за последние месяцы — с тех пор как либидо с рёвом вернулось после детокса в первую неделю реабилитации. Возможно, это дикое влечение к Обри просто потому, что она здесь и у неё есть все нужные части тела для моей биологически запрограммированной сексуальности. Я не отрицаю: сейчас я чертовски возбуждён. Но я не думаю, что дело только в этом.
Наоборот, я почти уверен: моё тело хотело бы Обри с животной силой, даже если бы вокруг меня был целый мир женщин на выбор. Даже если бы последние месяцы я занимался сексом с кем-то, кроме собственной руки, каждую ночь. Даже до рехаба, пока мама жила со мной и всё внимание уходило на неё и её угасание, я поставил жизнь на паузу — перестал выступать, перестал выходить в свет. А значит, месяцами не делал того, что обычно приводило меня к знакомству с женщинами.
— Поможешь немного? — говорит
Я подхожу к ней и без труда дотягиваюсь до верхней полки, куда она безуспешно пыталась заглянуть. И к своему удивлению, костяшки пальцев стукаются обо что-то твёрдое в глубине шкафа. Я беру предмет и вытаскиваю наполовину пустую дешёвую бутылку текилы.
— Ну надо же.
Это марка текилы, которой я в обычной жизни не стал бы пачкать рот. Но сейчас я не могу отрицать: вид плещущейся в бутылке жидкости заставляет рот наполниться слюной. Вот так быстро, после двух месяцев ежедневных консультаций и всего прочего, во мне внезапно вспыхивает первобытное желание послать к чёрту весь прогресс, открутить крышку и сделать длинный, жадный глоток. Дешёвка или нет, неважно.
— Я так и думала, — говорит Обри. — Поскольку дом сдавался посуточно, велика вероятность, что кто-то привёз сюда алкоголь потусить и забыл забрать.
Она протягивает руку, и, к моему великому раздражению, я отдаю ей бутылку. Обри подходит к окну на другой стороне кухни, откручивает крышку и выливает всё «жидкое золото» в кусты под окном.
Чёрт возьми. Пока я смотрю, как струя алкоголя исчезает в темноте, мои вкусовые рецепторы отчётливо вспоминают вкус текилы. И запах тоже — даже если всё это только в моей голове.
— Думаю, я пойду спать, — выпаливаю я, чувствуя, как учащается пульс.
— Хорошо, дай мне быстро проверить твою спальню.
Я провожу рукой по лицу, ощущая себя загнанным в ловушку зверем. Чёрт.
— Ты справишься, Калеб, — тепло говорит Обри. Она ставит пустую бутылку на столешницу и подходит ко мне. К моему удивлению, она кладёт ладонь мне на предплечье и слегка сжимает. — Я не твой враг, ладно? Когда речь идёт о твоей трезвости, я в одной команде с тобой. Клянусь, я на твоей стороне. Не только ради тебя, но и ради Рейн.
Рейн.
Волшебное слово. То самое «зачем», о котором моя консультантка Джина постоянно твердит.
До этого момента я, признаю, был отстранённым, равнодушным засранцем на всех сессиях с Джиной — потому что просто избежать тюрьмы было для меня недостаточным «зачем». Страховка тоже. Как и нежелание злить участников группы. Но Рейн? Она более чем достаточное «зачем», чтобы довести всё до конца. Я ещё не знаю свою дочь, благодаря собственным дерьмовым решениям. Но мне не нужно её знать, чтобы вот так быстро полюбить и решить, что отныне я сделаю всё, что потребуется, чтобы стать отцом, которого она заслуживает.
— Я ценю это, — тихо отвечаю я Обри. Её ладонь всё ещё лежит на моём голом предплечье, и я удерживаю её взгляд. Воздух между нами словно начинает искрить. По крайней мере, мне так кажется.
С покрасневшими щеками Обри убирает руку так, будто она обожглась.
— Я пойду проверю твою спальню, чтобы ты мог лечь спать.
Её грудь вздымается от учащённого дыхания, и, развернувшись на пятках, Обри уходит, даря мне ещё один роскошный вид на её покачивающуюся попку.
И вдруг я с кристальной ясностью понимаю две вещи: