Обретая дом
Шрифт:
Мой взгляд снова скользит по татуированному предплечью Калеба, когда он подносит вилку ко рту. А когда он жуёт, мои глаза вновь и вновь цепляются за движение его губ. Чёрт возьми, какие же у него губы… особенно в обрамлении этой бороды. Странная мысль, учитывая, что бороды мне обычно не нравятся. Я напоминаю себе, что физическое влечение, которое я чувствую к этому мужчине, не то, что мне нужно. Очевидно.
Когда Клаудия рассказывала мне о своём шокирующем приключении с Cи-Бомбом, после его концерта в Сиэтле, она сокрушалась, что так и не поцеловала эти губы. По словам, он взял её сзади, сжимая бёдра своими большими
Если честно, я никогда не понимала эту одержимость. Правда. Никогда.
Но теперь понимаю.
Я всё ещё презираю этого мужчину за то, как он пренебрегал Рейн. И за то, что он не попросил у Клаудии номер телефона после их встречи, чем страшно её расстроил. Но, глядя на него сейчас вживую, я не могу отрицать — теперь я понимаю его мировую популярность. По крайней мере, понимаю, почему существует такое явление, как секс из ненависти. В один миг я представляю, как Калеб сжимает мои бёдра сзади и занимается со мной таким же животным сексом, пока я выкрикиваю проклятия и клянусь, что ненавижу его за то, что он ни разу не приехал к Рейн.
Смех папы вырывает меня из этих унизительно ужасных мыслей, и мы с мамой обмениваемся усталым взглядом из-за его восторженного гогота. Обычно мы были бы рады, что папа познакомился с барабанщиком одной из своих любимых групп. Но сейчас слишком насторожены из-за намерений Калеба, чтобы чувствовать что-то, кроме тревоги. Если Калеб получит опеку над Рейн, сдержит ли он слово и действительно всегда будет давать нам видеться с ней? Или со временем просто отрежет нас от её жизни?
Ранее на кухне, когда я в спешке объясняла родителям, почему Калеб оказался у нас в доме, я ожидала от них той же чистой ярости, что чувствовала сама. Но хотя оба были крайне скептически настроены и настаивали, что нам нужно держать Калеба под пристальным наблюдением, они одновременно испытывали и искреннюю радость от того, что Рейн, наконец, встретила своего отца. Особенно папа — он был готов помогать Калебу налаживать отношения с Рейн ради её же блага гораздо больше, чем мама и я.
— Да забудь ты хоть на минуту, что он барабанщик, — сердито шептала я папе тогда на кухне. — И сосредоточься на том, что он отсутствующий отец, который внезапно объявился, чтобы забрать нашу девочку!
— Тогда зачем ему соглашаться оставаться в Прери-Спрингс на месяц, если его единственная цель забрать её? — возразил папа. — Послушай, милая, ребёнку нужен отец. Да, он совершил ошибки, но теперь он пришёл их исправить. Это хорошо. Так что я за то, чтобы помочь ему.
Когда я всё ещё бурчала, мама добавила:
— Даже если мы не доверяем ему полностью, факт остаётся фактом: мы не сможем победить Ральфа Бомонта в одиночку. Так что у нас нет выбора, кроме как объединиться с Калебом, хотя бы сначала. Твой отец прав. Если понадобится, мы ещё сможем сыграть против Калеба в суде. Но сейчас давай поможем
— Как вы познакомились? — спрашивает Калеб у моих родителей, возвращая меня к разговору за столом.
— Я выросла в Прери-Спрингс, — отвечает мама. — А Джо — в двух городах отсюда. Он играл в футбол за команду-соперника…
— Вперёд, «Красные дьяволы»! — вставляет папа.
— А я была капитаном группы поддержки у нас. Вперёд, «Спартанцы»! — она хихикает. — Это был настоящий скандал.
— Барб была запретным плодом, — подмигивает папа маме. — Неотразимым.
Калеб смотрит на меня.
— Что может быть слаще запретного вкуса?
Я отвожу взгляд, чувствуя, как краснею. Уверена, что Калеб посмотрел на меня чисто случайно, но тело отреагировало так, будто меня только что ударили электрошокером.
— После тридцати лет вместе, — говорит мама, — думаю, все в Прери-Спрингс уже простили моё предательство. А вот люди из города Джо не очень.
Папа смеётся.
— Да брось, Барб. Если бы не простили, они бы не доверяли тебе организацию летнего фестиваля уже десять лет подряд.
Калеб спрашивает, что это значит, и папа с гордостью начинает объяснять, что последние десять лет мама возглавляет элитный комитет, который планирует главное ежегодное мероприятие нашего городка — любимый всеми летний фестиваль.
— Это впечатляет, миссис Кэпшоу, — говорит Калеб.
Мама отмахивается.
— Да бросьте. Просто больше никто не хочет этим заниматься. И, пожалуйста, зовите меня Барбара или Барб.
— А меня Джо, — добавляет папа.
Калеб спрашивает, когда в этом году фестиваль, и мама называет дату — субботу примерно через два месяца, в середине августа.
— Каждый год, — говорит мама, — фестиваль собирает деньги для школы и других местных нужд. И знаете, что комитет сделал в этом году у меня за спиной? Они добавили Джо в список тех, кому пойдут пожертвования, из-за его сломанной ноги! Я сказала им: нет, нет, мы справимся. Но разве это не мило, что они вообще о нас подумали?
Я ерзаю на стуле, раздражаясь, что она отказалась от такой щедрой помощи. Операция папы была дорогой, даже с учётом страховки. А работать он не сможет как минимум четыре месяца. А может, и дольше. И теперь нам, возможно, придётся искать деньги ещё и на адвоката?
Лоб Калеба хмурится.
— Если вам нужны деньги, у меня их много.
— Нет-нет, — быстро говорит мама, краснея. — Джо скоро вернётся к работе, а пока нам хватит моей зарплаты.
Чушь собачья. Мамина зарплата покроет лишь малую часть наших расходов, и она это знает. И уж точно не перекроет папины медицинские счета.
Я обращаюсь к Калебу, чтобы сменить тему:
— Нам бы очень пригодилось твоё пожертвование для благотворительного аукциона в этом году. Это всегда самый прибыльный пункт фестиваля.
— А. Да, конечно. Типа… подписанные сувениры и мерч?
— Именно. Это наверняка принесёт хорошие деньги.
Калеб смотрит на маму. — Когда вам это нужно?
— За неделю до фестиваля было бы идеально. Тогда я успею всё оформить.
— Времени достаточно, — с облегчением бормочет Калеб. — Я что-нибудь придумаю и дам знать.