Обретая дом
Шрифт:
Обри хмурится. — А тебе-то что?
— Просто интересно, как он относился к Рейн.
У меня нет никаких оснований чувствовать ревность или собственничество из-за того, что другой мужчина мог быть рядом с моим ребёнком, но именно это я и чувствую. Если этот бывший Клаудии относился к моей дочери как-то не по-королевски, я найду его, и выбью из него дерьмо.
— С Рики было нормально. Не отлично, не ужасно. Он неважен. Я просто говорю: тебе предстоит серьёзная работа, если ты собираешься стать настоящим папой для Рейн,
Я не слышу остального. Как только Обри сказала слово «папа», мой мозг отключился. Чёрт возьми. Мне даже в голову не приходило, что однажды Рейн может называть меня папой. Но теперь, когда Обри произнесла это вслух, это всё, чего я хочу. Главная цель этого вынужденного месяца в Прери-Спрингс.
Закончив свою тираду Обри вздыхает:
— Пойду проверю её. Подожди здесь, я позову тебя, когда будет подходящий момент зайти.
Она поворачивается, чтобы уйти, но вдруг останавливается на крыльце.
— И когда снова будешь с ней здороваться, на этот раз улыбнись ей, ради всего святого.
— Я и так улыбался.
— Нет, ты корчил рожу, будто сейчас превратишься в Халка.
Я натягиваю улыбку. — Так лучше?
Обри вздрагивает.
— Нет, это кошмар. Забудь. Гримаса была менее страшной.
Я закатываю глаза, а Обри открывает сетчатую дверь и исчезает в доме.
Я нервно топчусь, ожидая, когда Обри позовёт меня внутрь, кажется, проходит целая вечность. Но наконец она зовёт меня по имени, и я захожу в дом. В гостиной я вижу Обри на диване, спинка которого накрыта вязаным пледом, а у неё на коленях моя крошечная дочь.
— Видишь? — говорит Обри Рейн, прижимаясь виском к её голове и глядя на меня. — Мамин хороший друг Калеб — просто обычный, добрый мужчина с глупыми каракулями по всему телу и смешными волосами на лице. Правда, он смешной?
Обри натянуто смеётся, и моя малышка неуверенно присоединяется к ней, но даже смеясь, Рейн вцепляется в Обри своими маленькими растопыренными пальчиками, словно в спасательный круг.
— Калеб, ты что, залез в коробку с фломастерами и разрисовал себя, проказник? — беспечно спрашивает Обри. — Если так, то так делать нельзя. Правда, Рейн?
Рейн качает головой.
— Помнишь, ты так делала, Пухляш? — воркует Обри, игриво тыкая Рейн в животик. — Помнишь, как мама смеялась и потом устроила тебе ванну с пеной?
Рейн хмурится. — Мама сказала: «Так нельзя, Рейн».
— Она сказала это мягко. Мама на тебя не злилась, солнышко. Мама считала, что всё, что ты делаешь, самое милое и смешное на свете. Она так сильно тебя любила.
Обри запинается на последних словах, замолкает и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить:
— Помнишь Салли из «Корпорации монстров»? Калеб как он. Выглядит страшным и большим, а на самом деле он смешной и добрый.
Пока Рейн обдумывает эту новую информацию, я мысленно делаю пометку
— Можешь сказать ему «привет»? — мягко подталкивает Обри, снова тыкая Рейн в животик.
К моему восторгу, Рейн робко машет мне рукой и выдавливает крошечное: — Привет.
Всё. Можете меня выносить. Моё сердце растаяло в лужицу. Судьба решена. Что бы ни случилось, любой ценой я сделаю всё, чтобы стать тем отцом, которого заслуживает эта малышка, и как можно скорее услышать, как она называет меня «папой».
— Привет, Рейн, — отвечаю я тихо, хотя хочется закричать от восторга. — Я Калеб.
— Скажи: «Привет, Калеб!» — радостно подсказывает Обри.
— Привет, Куби.
Мы с Обри обмениваемся улыбкой из-за её очаровательного произношения. Улыбка Обри, конечно, не такая широкая, как моя, но всё равно это кажется прогрессом.
Обри зовёт меня: — Эй, Калеб, так что это за каракули у тебя на коже?
Сердце колотится.
— Это татуировки. Боди-арт, который никогда не смывается.
— Никогда? — шепчет Обри. — Ты слышала, Пухляш?
— Никогда? — шепчет Рейн, поражённо глядя на Обри.
— Спроси у него.
Рейн качает головой, и Обри продолжает:
— Только взрослым можно делать татуировки, правда, Куби?
Я смотрю на Обри так, будто спрашиваю: ты серьёзно собираешься оставить мне это прозвище? А Обри отвечает ухмылкой. Очевидно, да.
— Да, всё верно, — говорю я Рейн. — Татуировки только для взрослых, потому что они не исчезают.
— Можешь сказать «татуировки», Пухляш?
— Татта.
— Правильно, — смеётся Обри. — А как насчёт «боди-арт»?
— Бобба арт.
Обри снова хихикает, а я с трудом сдерживаю улыбку.
— Отлично, — воркует Обри и целует Рейн в макушку. — Умница.
Обретя смелость, я поднимаю руки.
— Ага. Ни одна ванна с пеной не смоет этих плохишей. Поэтому я должен был быть уверен, что люблю каждого из них.
И тут меня осеняет, что мне нужно будет найти место на теле для имени Рейн, когда вернусь в ЛА и пойду к своему мастеру. Места у меня на коже почти не осталось, но он что-нибудь придумает.
— А знаешь что? — говорит Обри, вырывая меня из мыслей. — Калеб не умеет раскрашивать в раскраске!
— Я умею! — выпаливает Рейн, будто это невероятное совпадение.
— Может, ты будешь хорошим другом для Куби и научишь его?
Чёрт, она хороша. Я и так собирался нанять Обри няней для Рейн, ради удобства и стабильности. Но теперь, увидев, как она общается с моей дочерью, я уверен: я бы нанял её в любом случае, даже если бы она была полной незнакомкой, пришедшей на собеседование, а этот момент был бы её «пробным заданием».