Наемник
Шрифт:
— Ты говорил, что никогда не бегаешь. Но ты бежишь, Деклан. От меня.
— Я не тот, за кого ты меня принимаешь, — его слова похожи на глухой рык, вырвавшийся из самой глубины.
Он поворачивает голову, и наши взгляды наконец встречаются. Между нами будто натянута невидимая, истерзанная веревка. Он держит один конец, я — другой. И вот-вот кто-то сорвется.
— Тогда почему ты остановился? — шепчу я, и мой голос почти теряется в шуме дороги.
— Я не могу тебя отпустить.
Глава 12
МЭЙДЛИН
Когда
— Нашей любимой игрой была «Охота на человека». И хоть верь, хоть нет, но моя команда всегда побеждала.
Он смотрит прямо перед собой, а не на меня. Мы сидим так близко, что чувствую тепло его плеча, но между нами снова выросла невидимая стена. Высокая, холодная и неприступная. «Я не могу тебя отпустить», — сказал он тогда. Но его молчание теперь говорило иное: «Не жди, что я впущу тебя внутрь».
В который раз я спрашиваю себя, что сделало его таким. Зачем возводить эти бастионы и отталкивать всех, кто пытается приблизиться? Он — моя полная противоположность. И все же я понимаю эту тягу к ледяным стенам. За ними удобно прятать боль. Именно это возвращает меня к Деклану и его отстраненности. Но я не сдамся. Я найду лазейку.
— У меня была стратегия, которая всегда работала, — начинаю я снова, замечая, как его бровь едва заметно дергается. — Видишь ли, в «Охоте» все обычно прячутся. Кайли бы за это золотые медали получала. Но мой подход был другим. Настоящая героиня игры — не та, кого не поймали, а та, кто позволил себя схватить, чтобы проникнуть на вражескую базу и вызволить оттуда всю свою команду.
— То есть ты жертвовала собой ради других? — в его голосе промелькнула тень чего-то — не то насмешки, не то искреннего вопроса.
Я улыбаюсь, радуясь, что наконец вовлекла его в разговор.
— Каждый раз.
Он молча качает головой. Сложно понять, одобряет он мою тактику или считает ее безумием.
— Полагаю, твоя стратегия не включала в себя искусство прятаться, — наконец произносит он. — Ты бы просто переиграла своих врагов на их же поле.
— Ты слишком проницателен для собственного блага, — говорю я, и мои брови взлетают от удивления. Но он не развивает тему. — А в какие игры играл ты?
Он лишь хмыкает в ответ.
— Могу поспорить, ты был грозной силой в любой затее, — не сдаюсь я.
— Не у всех детство проходило на сенокосах, — резко отвечает он, и его слова повисают в воздухе, острые и тяжелые.
Я резко вдыхаю. Это была не просто отговорка — это была рана, щедро приправленная болью.
— У тебя было… тяжелое детство? — осторожно спрашиваю я.
— У меня не было детства, — отрезает он. — Забудь. Это не имеет значения.
«Имеет», — хочется крикнуть мне, но я сдерживаюсь. Он только что приоткрыл дверцу — самую малость — и позволил мне заглянуть в ту пустоту, из которой он, кажется, сделан.
Пикап влетает в очередную выбоину,
С раздражением вздыхаю, откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. Что за суровые условия могли выковать такого человека? Что нужно пережить, чтобы научиться так мастерски отгораживаться ото всего?
Минут десять мы едем молча, дорога превращается в адскую полосу препятствий из ям и ухабов. И когда пикап на полной скорости влетает в особенно глубокую колдобину, меня с силой отбрасывает вперед.
Его рука молниеносно выстреливает из-за руля, упираясь мне в грудь, прежде чем мое лицо успевает встретиться с приборной панелью. Раздается сдавленное ругательство. Он резко жмет на тормоз, съезжает на обочину и, бросив машину на ручнике, выскакивает наружу.
Ошеломленная, я выхожу за ним. Он уже присел на корточки посреди грунтовой дороги, спиной ко мне. Сначала я не понимаю, что заставило его так резко остановиться. Потом замечаю у его ног полуобглоданную кость. Не обычную, а ту, что продают в зоомагазинах — в форме кренделя.
И тогда до меня доносится слабый, жалобный визг. Все становится на свои места. Я бросаюсь к Деклану и опускаюсь рядом с ним на колени.
Щенок. Прекрасный шоколадный лабрадор с огромными карими глазами, полными немого вопроса и доверия. Он виляет хвостом так отчаянно, что все его тело колышется, будто он нашел не спасителя, а нового лучшего друга. И благодаря реакции Деклана он цел — напуган, но цел.
— Иди сюда, приятель, — голос Деклана звучит непривычно мягко, он щелкает языком. Этого достаточно. Мистер Удача (я уже мысленно дала ему имя) встает на дрожащие лапки и неуклюже забирается к нему на колени.
И тут происходит нечто, чего я никак не могла ожидать. Деклан не просто позволяет щенку тыкаться мокрым носом в свою куртку — он прижимает его к себе, заключая в крепкие, почти медвежьи объятия. А потом, усевшись прямо на пыльную дорогу, поднимает щенка в воздух и позволяет тому покрывать его суровое, небритое лицо нежными, быстрыми почесываниями.
Кажется, моя челюсть ударилась о землю с такой силой, что образовалась новая выбоина. Это было настолько не в его характере, что мир на секунду перевернулся с ног на голову. Он не только разрешал эту бурную, щенячью нежность — он, кажется, наслаждался ею. В его движениях, в том, как он прижимал к себе теплый комочек, была какая-то трогательная, почти отеческая забота.
Я смотрю на них, и мое сердце начинает биться в такт бешено виляющему хвосту. Вот он — живой, дышащий, неоспоримый proof. Доказательство того, что человек, в которого я по уши влюбилась за эти месяцы разлуки, существует не только в моих фантазиях. Что мной движет не просто слепая химия или глупое желание видеть хорошее во всех. За этой броней из колючек и молчания скрывается способность на нежность. И сейчас, под теплым оклахомским солнцем, эта часть его ожила, откликнувшись на беззаветную щенячью преданность.