Наемник

Мишель Маннон

Страшно? Еще бы. Но Кайли всегда говорила: никогда не показывай им свой страх. Будь она на моем месте, эти трое уже хватались бы за причинные места, корчась на асфальте. Но я — не Кайли. Насилие — не мой путь.

А значит, выбор прост: убедить их отстать или бежать.

— На тебе обручальное кольцо, — обращаюсь я к тому, кто кажется наименее агрессивным. — Подумай, что бы почувствовала твоя жена, увидев, как ее муж с друзьями пристают к девушке на парковке.

Женатый неловко переминается с ноги на

ногу.

— А ты, — перевожу взгляд на высокого, который продолжает смаковать вид меня, словно стакан воды в пустыне, — мог бы быть добрее. Что, если бы твоя мать сейчас на тебя смотрела?

— У него нет матери, — хрипло смеется рябой.

Я игнорирую его. — У меня был тяжелый день. Болит голова, болит лицо. Я просто хотела купить воды и таблеток. И теперь я вежливо прошу вас отстать от меня.

Высокий снова облизывает губы — это что, флирт? Рябой же резко делает шаг вперед, выхватывает у меня из рук пакет и швыряет его в кузов. Затем его рука впивается в плед.

Инстинкт велит отпустить ткань и бежать. Но я замираю.

— Это... это было мамино. Она умерла несколько месяцев назад, — голос звучит тише, чем я хотела. — Пожалуйста. Если в вас есть хоть капля совести, отпустите.

Он резко отпускает плед, и я чуть не падаю от неожиданности.

— Убирайся отсюда, — неожиданно рычит женатый.

— Трусиха, — шипит рябой мне вслед, но я уже разворачиваюсь, и в голове стучит единственная мысль: «Беги, Мэйдлин, беги».

Ночной ветер, внезапно поднявшийся, бьет в лицо, словно пытаясь подхватить и унести прочь. Плед развевается, обнажая тело. Если бы я только настояла на том, чтобы переодеться. Если бы только была увереннее...

Обежав здание с задней стороны, я вглядываюсь в темноту, но незнакомца нигде нет.

В гравии хрустят шаги. Они идут за мной.

Я глубоко вдыхаю, готовясь бежать дальше, и понимаю свою ошибку: я загнала себя в угол, где меня никто не увидит.

— Обойди! Она здесь, у забора!

Справа, отрезая путь, уже бежит высокий. Я рванула вперед, переходя на спринт. Это гонка без финишной черты, и я отказываюсь позволить ей стать моим концом.

Сзади раздаются ругательства, и по топоту я понимаю — преследуют все трое. Я не смею оглянуться, потому что высокий с его длинными ногами уже настигает. Наши взгляды встречаются на мгновение, и я, заставляя мышцы гореть, выдаю из себя последнее ускорение.

И тут он вскрикивает от боли.

— А-а-а, черт! — его фигура спотыкается и падает, руки вцепились в бедро.

Я бегу, не веря своему счастью, благодаря судьбе за неожиданное спасение.

— Кто это, черт возьми?! — рычит голос совсем близко.

И в этот момент судьба показывает мне средний палец. Я спотыкаюсь о сползший плед,

едва удерживая равновесие, но один из них уже толкает меня в спину. На этот раз я падаю, и асфальт больно обдирает колени.

Я замираю, услышав два сухих, коротких хлопка.

Затем оба преследователя рушатся на землю, как подкошенные деревья, по обе стороны от меня.

Что-то теплое и липкое брызгает на голень и предплечье. Резкий, медный запах. Кровь.

Вся моя воля уходит на то, чтобы не закричать. Поднимаю голову, вглядываясь в темноту, ищу... ищу того, кто любит ножи.

На парковке воцаряется оглушительная, пугающая тишина, в которой мое прерывистое дыхание звучит как грохот товарного состава. Под одиноким прожектором у двери, ведущей в санузел, стоит темная фигура. Скрещенные на груди руки, широкая стойка. Скорее наблюдатель, чем участник этого кошмара. Но ярость, исходящая от него, почти осязаема в ночном воздухе.

С трудом поднимаюсь на ноги, стараясь не смотреть на распластанные тела, не видеть раны. Не хочу этого знать.

Я ковыляю к нему, борясь с головокружением, паникой и странной, дурманящей эйфорией, от которой кружится голова.

— Ты ушиблась? — его голос грубый, как наждак.

— Только ссадины, — отвечаю я, хотя болит все: подбородок, голова, и какая-то часть души, которая должна бы страдать от чужой боли. Но правда в том, что я чувствую лишь опустошающее облегчение. Бессмысленную, легкую эйфорию.

Он — мой защитник. Он сделал это ради меня.

Он резко движется вперед. Я ахаю, когда он подхватывает меня на руки, несет к пикапу, усаживает внутрь, запирает двери и снова исчезает за углом. Когда возвращается, в руке у него длинный нож.

Через несколько секунд мы уже мчимся по шоссе, оставляя позади стоянку и трех раненых мужчин.

— На пледе кровь, — бросает он позже. Констатация факта. Ни капли сожаления.

— Это мамин афганец, — шепчу я, разглядывая темные пятна на ткани, на своей коже. Потом медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на его руки.

Тошнота накатывает волной, как на крутых американских горках. «Циклон». «Дом ужасов».

— Это адреналин. Пройдет, — говорит он, опуская стекло. Теплый поток воздуха бьет в лицо.

— Кровь... и то, что она значит. Ты стрелял в них из-за меня. Они могли бы умереть.

— Я сделал то, что было необходимо.

— Ты застрелил их! — голос срывается. — Из-за меня!

Я оборачиваюсь и встречаю его взгляд. По спине пробегает ледяная мурашка. Его тело — сжатая пружина, в нем читается не просто гнев, а ярость. Я сглатываю, внезапно ощущая неуверенность — в нем, в себе, во всем этом безумии. Я больше не говорю о скорой помощи.