Мой прекрасный монстр
Шрифт:
— Почему тебя это волнует? — спросила я прямо. — Что тебе до того, запомню я тебя или нет?
Он молчал так долго, что я начала думать, что он не ответит. Но затем его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула:
— Потому что за всю мою жизнь никто не смотрел на меня так, как ты.
— Как? — прошептала я, едва дыша.
— Без страха, — ответил он просто. — Без отвращения. Без… предубеждения.
— Это потому, что я тебя не вижу, — попыталась пошутить я, но шутка вышла натянутой.
— Возможно, — в его голосе
Я почувствовала движение воздуха рядом со мной и поняла, что он совсем близко, возможно, на расстоянии вытянутой руки. Моё сердце забилось быстрее, и я сама не понимала, от страха или от чего-то другого.
— Покажись мне, — попросила я тихо, удивляясь собственной смелости. — Если не хочешь, чтобы я тебя забыла, позволь мне увидеть тебя.
Тишина. Долгая, тягучая тишина, в которой слышно было только биение моего сердца и его дыхание — ровное, но с едва заметным напряжением.
— Ты не готова, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала странная смесь сожаления и решимости.
— Я сама решу, к чему я готова, — возразила я с неожиданной твёрдостью.
— Нет, — его голос стал жёстким, непреклонным. — Не сейчас.
Я почувствовала волну разочарования, смешанного с раздражением. Всегда одно и то же — полуответы, уклончивые фразы, отказы.
— Ты сказал, что никогда не извиняешься, — заметила я с горечью. — Похоже, ты также никогда не идёшь на компромиссы.
— У меня есть свои причины, — ответил он, и в его голосе прозвучала усталость. — И поверь, они достаточно веские.
— Возможно, — я пожала плечами. — Но мне надоело быть в неведении.
Я понимала, что сегодня просто какой-то вечер откровений. И, честно говоря, мне это нравилось. Я не хотела, чтобы то почти-дружелюбие, с которым мы сейчас общались, заканчивалось. Удивительно, но в какой-то момент я даже забыла, что нахожусь рядом с искаженным. Обида и ненависть вчерашней ночи будто испарились, оставив после себя странное, но не неприятное чувство.
И, кажется, он ощущал то же самое, потому что вдруг сказал с нотками сожаления:
— Скоро рассвет.
Я непроизвольно взглянула на разбитые витражи. Действительно, небо за ними начинало светлеть, приобретая тот особый предрассветный оттенок, который нельзя спутать ни с чем другим.
— Надеюсь, ты будешь достаточно благоразумна, чтобы прийти завтра сама, — продолжил он, и знакомые язвительные нотки вернулись в его голос. — Не хотелось бы снова… вытаскивать тебя из постели.
— Мы ведь только что неплохо общались, — я закатила глаза. — Обязательно нужно было всё испортить своим командным тоном?
— Я не командую, — возразил он с наигранным удивлением. — Я лишь выражаю… настоятельную рекомендацию.
— О, ну это, конечно, совсем другое дело, — съязвила я в ответ. — Спасибо за разъяснение, теперь я чувствую себя гораздо свободнее.
Он тихо рассмеялся, и этот звук странным образом согрел меня
Первые лучи солнца проникли через разбитые окна, заливая старую церковь золотистым светом. В этот раз я решила уйти первой. Не дожидаясь его команды или разрешения, я встала и направилась к выходу.
— До завтра, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — И да, я приду сама.
С этими ночными вылазками мой сон стал поверхностным и прерывистым, а режим дня превратился в хаос. Я понимала, что скоро мама приступит ко мне со своим пристальным вниманием и не отступит, пока не получит ответы. И моё предчувствие не подвело.
Утром я проснулась от того, что мама без стука вошла в мою комнату и начала бесцеремонно меня будить. Мне казалось, что я едва сомкнула глаза, что прошло не больше десяти минут с тех пор, как я вернулась домой. Я с трудом разлепила веки и взглянула на часы — восемь утра. Учитывая, что домой я вернулась около четырёх, получалось, что я спала всего несколько часов.
Чувствуя себя совершенно разбитой, я натянула одеяло на голову, пытаясь игнорировать настойчивый голос матери.
— Лира, вставай немедленно! — мама решительно стянула с меня одеяло. — К нам едут гости!
— Какие ещё гости? — пробормотала я, пытаясь вернуть своё укрытие. — Сейчас же восемь утра… Дай мне поспать ещё хотя бы час.
— Важные гости, — в голосе мамы звучало нетерпение, смешанное с волнением. — Это связано с твоим истинным.
Эти слова подействовали на меня лучше любого ведра ледяной воды. Я резко села на кровати, сон как рукой сняло.
— Что? С каким истинным? Что ты имеешь в виду? — мой голос дрогнул, а сердце забилось так, что, казалось, его стук слышен на всю комнату.
Мама, уже занятая выбором наряда из моего шкафа, ответила, не оборачиваясь:
— Кажется, твоего истинного нашли. По крайней мере, мы с папой на это надеемся. По городу уже поползли слухи, и нам это совершенно не нравится.
Мне стало дурно. Какой ещё истинный? У меня не может быть истинного… по крайней мере, не того, кого мои родители хотели бы видеть. Мой истинный — искажённый, с которым я только что провела несколько часов в заброшенной церкви. И если кто-то узнал об этом…
Но потом я заставила себя успокоиться. Если бы они знали правду, они бы не предупреждали, не давали бы мне время подготовиться. Они бы просто ворвались и… нет, нужно мыслить рационально. Если к нам едут гости, чтобы обсудить моего “истинного”, значит, они чего-то хотят, и это определённо не связано с моей настоящей ситуацией.
Наспех умывшись и приведя себя в порядок, я натянула выбранное мамой платье — нежно-голубое, с высоким воротником и длинными рукавами, слишком официальное для обычного дня. Заплетая волосы в аккуратную косу, я пыталась придумать, что скажу этим таинственным гостям. Ложь? Правду? Нет, правду точно нельзя. Полуправду? Может быть.