Максим
Шрифт:
– А вы, хлопчики, если вдруг вспомните, что мне сказать не можете, шепните Максиму, а он уже мне как-нибудь, - добавила она.
– Ну и все, наверное. Пойдем "туда"?
Светлану к этому времени должны были привезти домой и все понимали, что означало "туда".
– Я тут… зайдем ко мне, - покраснел Патрик. Насчет цветов. Вы у дома подождете. Я вынесу.
– Вот так, - констатировала Косточка. Учитесь, ребята, сопереживать. Было видно, что после смерти Светланы она пытается занять освободившуюся вакансию классной заводилы. А может, просто, не пытаясь, заняла?
Патрик мигом, пока все толпились у его дома, вынес
– Женька, я тебе…, - растроганно пробормотал Серый, когда они шли к погрузившемуся в траур ДОСУ.
Она уже лежала в гробу - непривычно бледная, непривычно спокойная, непривычно неподвижная, с той же, что и в лесу, скорбной гримаской - вот мол как неожиданно все кончилось. Для многих одноклассников, впервые осознанно столкнувшихся вот так близко со смертью, это был шок. Во время, когда жизнь кажется вечной, когда только начинаешь понимать, какие еще неоткрытые прелести она хранит, когда узнаешь, что кроме всеобщего есть и твое, сокровенное, когда сердце посещают новые захватывающие чувства, столкнуться с ее величеством - Смертью. Которая забрала с собой вот эту, переполненную этими же чувствами девушку…
Ужас происшедшего подчеркивала и склонившаяся у скорбного ложа мать. Буквально в часы она превратилась из той самой красавицы в старуху с потухшим взором. Как закричала она страшно тогда, в лесу, так и кричала сейчас - больше всего - молча, но порой этот крик прорывался из ее мира в этот, общий- то стоном, то завыванием, то тем же страшным криком. Максим постоянно слышал этот невообразимый ужас растерзанной материнской души. И держался только ради одного - пытался "скачать" еще хоть немного информации из посмертной памяти все еще погибающих частичек этого тела. Он сел на один из табуретов в уже пропахшей елью и цветами комнате и, не глядя на тело, сосредоточился. Нет. Еще раз… Нет… И тогда он крикнул ей - как крикнул бы живому, уходящему навсегда другу. И вдруг получил ответ - горестный легкий вздох и что- то похожее на нежное прикосновение к его щеке. И прощай, и прости, и спасибо. Словно далекое- далекое почти наразличимое эхо его крика тронуло его сознание. Тронуло безнадежным отчаянием, мукой души, еще не распростившейся с этим миром. Она ничего не просила. Ничего не хотела. Просто откликнулась и попрощалась с еще одной душой, сумевшей в отчаянии докричаться до нее.
Максим, покачиваясь, пошел прочь. Найдя возле родственников погибшей девушки Сергея, он отвел его в сторону и спросил, дома ли будут его предки. Получив положительный ответ, вновь тяжело задумался. Затем отозвал в сторону Косточку.
– Давай соберемся у тебя, а?- охрипшим вдруг голосом предложил юноша. Возьмем Серого, поэта, Ванятку…
– В общем, наших?
– поняла Татьяна.
– Да… Ну да… Помянем…Проводим…
– Нельзя поминать непохороненного…
– Не то сказал… Проводим… Успокоим… - сбивчиво начал объясняться юноша.
– Ты что, уже?- начала было девушка, но тут же осеклась - почувствовала, что это - что- то другое.
– Хорошо. Собирай. Я девчат, ты - парней. Но…, - она запнулась.
– Ну?
– Ты будешь должен.
– Это не мне надо. Это - ей… Нет… Вру… Мне… Ладно… Все, что пожелаешь.
– Макс, не думай плохо. На чужом горе…
Они разошлись. Найдя среди куривших на улице мужиков отца, Максим сказал,
– Хорошо. Понимаю, сынуля,- неожиданно ласково произнес отец. Только вот что…Отец Светы хотел с тобой поговорить.
– Поговорим.
– Ты не понял. Сейчас.
Отец погибшей девушки по праву носил кличку Слон. Такой же здоровенный, кажущийся добродушным, но умный, порядочный, и одновременно страшный в своем гневе слонище. Сейчас он, серый от сдерживаемой в душе боли и ярости, молча, крепко пожимая руки, принимал соболезнования товарищей. Положив руку на плечо подошедшему юноше, он отвел юношу в сторону.
– Мне сказали в милиции… ты знаешь кто…, что ты можешь помочь найти. Не знаю, что и как… не могу сейчас думать. Прошу тебя. Умоляю. Перед бедной доченькой моей заклинаю - он, не сдержавшись, всхлипнул - помоги. Но… - глаза его сверкнули, - сначала мне. Мне! А уже потом этим законникам. Хорошо?
Когда Максим пришел в квартиру Костянко, там уже собрались "наши". Все были подавлены свалившимся несчастьем.
– Ну и что теперь?
– хмуро поинтересовался Патрик- поэт.
– Давайте, проводим в последний путь - предложил Максим.
– Ты что? Ты что?
– возмутилась Татьяна - Косточка. Похороны то только завтра.
– Она уже уходит. Уже далеко… Ей страшно и тоскливо… мы можем только покричать вслед. И еще сегодня она услышит - сбивчиво, но как-то прочувственно, убедительно попытался объяснить юноша свои ощущения.
– Куда уходит? В рай?
– уточнила Кнопка.
– Нет… вообще уходит. Растворяется… Но мы еще можем докричаться. И если, - вдруг решился он, если кто что-то недосказал…, если просто хотите попрощаться, я… могу… передать. Только - не медля.
– Тогда я первый - решился Сергей.
– Это как? Тебе говорить, а ты, как медиум?
– Нет. Закрой глаза, вспомни… только - живую, и прощайся. А я - как антенна. Давай, Серый.
Сергей закрыл глаза. Максим чувствовал, как он пытается сосредоточиться.
– Ты ей крикни. Будто она где-то в лесу. Кричи, чтобы услышать, - попросил он друга. А потом, когда услышишь ответ, говори все доброе, что только можешь.
И Сергей докричался. Услышав эхо ответа, он подошел к другу, положил руки ему на плечи и, обращаясь куда- то к небу, шептал что-то ласковое. Из закрытых глаз его потекли слезы и, глядя на это, поверили, захотели поверить остальные.
– Ладно, Серенький, ладно, хватит, дай и мне - попросила через некоторое время Костянко, мягко отодвигая его от медиума. Она с сомневающейся, в другое время - симпатично- смешной миной закрыла глаза и также положила руки на плечи Максиму, затем на мгновенье удивленно открыла свои серые глаза, но тут же закрыла их и что-то зашептала. Затем, не веря, но, повинуясь какому-то чувству, к живой "антенне" стали подходить и остальные.
Макс пришел в себя от покалывающих лучей утреннего солнца. Он привычно потянулся за ними и попытался встать, чтобы пройти на балкон. Чьи-то руки, упершись в его грудь. Мягко, но решительно не пустили его.
– Куда- куда?
– прозвучал знакомый голос.
Окончательно проснувшись, юноша увидел, что лежит на просторной кровати Костянкиных родителей, а в его голую (!) грудь упираются Косточкины ручки.
–Доброе утро!, - поприветствовала хозяйка протирающего глаза постояльца.
– Хоть в этом доброе, - поправилась она.