ЛЮБЛЮ
Шрифт:
– Оставайся. Переодевайся, – говорил Фёдор Степану, уходя. –
Дождись Максима, расскажи ему всё, или нет, не надо. Лучше ничего
не говори. Сам сообразишь, как поступить. Действуй по обстоятельст-
– 441 –
вам. Если будет нужно, побудь с ним. А если не будет нужно, беги к
Марише. Она, наверное, тоже тебя заждалась.
Сам Фёдор переодеваться не стал, Полина Петровна торопилась,
и
вала про печника, с которым Фёдор клал печь, как тот напился у Ука-
таевых и трое суток спал.
– Как проснётся, так просит похмелиться. Они ему поднесут, он
выпьет и снова спать. Так печь им и не выстроил.
Она рассказывала с тем, чтобы не думать о племяннике, чтобы
отвлечься, но то и дело, прерывая свой рассказ о печнике, охала и
принималась нервно повторять одну и ту же фразу:
– С вами замоталась, совсем о нём забыла.
Фёдор шёл молча рядом с ней, ничего не спрашивая и ни на что
не отвечая. Подходя к знакомому дворику, в котором когда-то жил и
дядя Петя, Фёдор заметил чрезвычайные перемены.
На улице, вдоль дома, стояли крытые, военные машины, весь
двор был огорожен специальными металлическими конструкциями,
вдоль которых плотной стеной стояла милиция. За оградой наблюда-
лось большое скопление народа, беспрестанно толкавшегося и без-
думно передвигавшегося.
Спецавтобус, с решетками на окнах, стоящий у входа во двор,
крики полковника в мегафон, предлагавшего, в сотый раз, очистить
двор, непривычные дружинники, с фиолетовыми вместо красных, по-
вязками на рукавах – всё это настораживало и вызывало чувство не-
приязни, по отношению ко всем находящимся, как во дворе, так и за
его пределами.
Наблюдая за происходящим, Фёдор никак не связывал всё это с
братом, к которому они шли, но, приглядевшись и заметив, что с
фиолетовыми повязками на рукавах стоят исключительно знакомые
лица, стал думать иначе, и пока шли, попытался самостоятельно ра-
зобраться в том, каким образом брат мог быть с ними связан, но
сколько не думал, ничего в голову не пришло. А с повязками стояли:
Глухарёв, грузчик Валентин, и знакомые по поминкам дяди Петра,
Кирькс и его дочь.
Прямо у спецавтобуса, с решётками на окнах, Фёдора и Полину
Петровну встретила солидная, представительная женщина, предста-
– 442 –
вившаяся Ниной Георгиевной. Сказав полковнику «это они», провела
их через ограду и далее сопровождала по двору. Во дворе, при всей
казавшейся
имелся коридор и такая же, как снаружи своя, внутренняя ограда, у
прохода через которую и стояли те самые дружинники с фиолетовыми
повязками и знакомыми лицами.
Дружинники вели себя так, словно получили высокий чин, осо-
бые полномочия. На проходящих мимо них Полину Петровну и Фёдо-
ра они смотрели, как начальники на подчинённых, то есть – с неиз-
бежным холодком во взоре, не допускающим панибратства и слегка
рассеянно, дескать, может, мы и знакомы, ну так что ж с того, много
было ненужных знакомств, всех не упомнишь.
Они испытывали заметное наслаждение от своего нового поло-
жения. Только после этих высокомерных лиц Фёдор окончательно ут-
вердился в мысли, что всё происходящее вертится вокруг брата. Оста-
валось непонятным, почему, кому и зачем это нужно, но всё это он
надеялся скоро узнать.
Пашка тем временем, лёжа на тахте, оставшейся от бабушки,
слушал посетившую его Трубадурову.
Тахта была покрыта фиолетовым шёлком, Пашка полулежал-
полусидел, подложив под себя для удобства мягкие, шёлковые,
фиолетовые подушечки. Под головой у него была белоснежная сал-
фетка. Волосы были намазаны маслом, издававшем благовоние, и
зачёсаны назад. У иконы, забранной теперь в серебряный оклад, го-
рело восемь лампад.
– Как только я к тебе вошла, ты сразу со мной поздоровался, –
говорила Трубадурова. – А Марков? Уж кто-кто, а Марков. Представ-
ляешь, встречаю на остановке – не узнаёт. Проходит мимо. В другой
раз встречаю у школы, столкнулись нос к носу, – идёт, не здоровается.
А вчера, в булочной, поймала его за руку, спрашиваю: ну, что, и те-
перь не узнаёшь? Так он, что ж ты думаешь? Он, подлец, только
хмыкнул и пошёл своей дорогой. Был первым учеником, я ему только
пятёрки ставила и вдруг такой хамелеон. За что? Ну, за что? Я этого
не пойму.
– 443 –
Трубадурова была в новом, выходном платье, напудренная, на-
душенная, с губами, жирно намазанными помадой. Такой бывала
только на уроках, за которыми следили проверяющие.
– А у тебя пришла, прощения попросить, – продолжала она, –
ведь я же не знала, что ты верующий. Думала, дурачишься. И потом,
ты должен понимать, кричала я не на тебя, а на этих идиотов, которым
из года в год за их обещание уйти из школы, вынуждена ставить трой-