ЛЮБЛЮ
Шрифт:
мандования.
До пролёта, соединяющего четвёртый этаж с третьим, Карла до-
несли прямо в кресле, а там обязанности у друзей разделились, пока
Назар сажал Карла на подоконник, Максим отнёс кресло на улицу.
Оставив кресло у подъезда и, доверив приглядывать за ним Матвею
Ульянову, гулявшему во дворе с мальчишками, он тут же вернулся.
Сложив руки замком и посадив на них Карла, они стали медлен-
но спускаться. Выйдя из подъезда, Максим увидел,
в креслах и под смех мальчишек катается, рулит колесами, при этом
сам смеётся. Посадив Карла на скамейку, он кинулся к Матвею.
Назар, пристально следивший за ним и предварительно разгля-
девший в друге неладное, тут же схватил Максима за руку и попытал-
ся удержать. Максим вырвался, высвободил руку, но тут же Назар, с
силой, ухватился за другую. Но силы были не равны, с Максимом
– 439 –
действительно что-то происходило, он находился в каком-то сума-
сшедшем восторге, и Назар не мог его сдерживать. Максим засмеялся
нервным смехом, ударил Назара по рукам, оттолкнул и, подбежав к
креслу, стал с силой бить Матвея по лицу.
Матвей не понимал, в чём дело, даже не закрывался. Он на-
столько привык к тому, что его никто не трогал, наоборот, только за-
щищали, что просто не знал, как на происходящее реагировать. Сам
Максим был первым ревностным его защитником. Кровь мгновенно
брызнула из разбитого носа и лопнувшей губы, стала капать на белую
рубашку, в которую Ульянов был одет.
Сообразив, что Матвея больше бить нельзя, Максим забежал в
подъезд и там, ударив с силою несколько раз кулаками по стене, от
чего посыпалась штукатурка, горько заплакал.
Во дворе все те, кто оказались свидетелями происшедшего,
пришли в недоумение. Тот, кто первый вставал на защиту Матвея, кто
учил не давать его в обиду, сам, на глазах у всех, ни за что, за то, что
тот сел в кресло с колёсами, так зло и жестоко избил его.
Как и все находящиеся во дворе, так и сам Максим, избивая
Матвея, который никогда не дал бы ему сдачи, чувствовал, что делает
что-то страшное. Чувствовал, но не владел собой, не мог управлять
своими действиями, не в состоянии был остановиться.
Плача в подъезде и облизывая в кровь разбитые руки, Максим
вслух, как бы обращаясь к кому-то невидимому, приговаривал:
– Видишь, что ты со мной делаешь. Как мучаешь.
Заметив вошедшего в подъезд Назара, Максим постарался
скрыть слёзы, сказал ему, что всё будет нормально, пусть только тот
теперь от него уйдёт. Его начинала бить изнутри точно такая же
дрожь,
«Да, он был прав, – думал Максим. – Лучше от женщин дер-
жаться подальше. Никогда я так раньше не мучился».
– Ты с Карлом побудь минут пять, – сказал он, ёжась. – А, я
скоро выйду, к вам подойду.
Назар, которому никогда прежде не приходилось видеть слёз
Максима, послушно оставил его и вернулся к Карлу. Вернулся с тем,
чтобы везти его по двору, то есть, гулять. Но ему этого сделать не да-
– 440 –
ли. Из подъезда на улицу, следом за ним, как угорелые, выбежали
Шафтин и Лёня.
Выбежали и попросили Карла подняться наверх, якобы для
чрезвычайно важного разговора. Что Карл с их помощью, но без осо-
бого удовольствия, и исполнил.
Узнав об избиении Матвея, Галина, взяв брата за руку, пошла с
ним к Ульяновым. Она вела его просить прощения, захватила с собой
четвёртую часть от большого, открытого, клубничного пирога, утром
испечённого, а также новую рубашку, купленную для Максима.
Мама у Матвея была под стать сыну, такой же тихой и безот-
ветной, о чём красноречиво свидетельствовал диван, красовавшийся
на шкафу, поставленный туда паркетных дел мастерами, якобы подго-
тавливавшими себе пространство для работы, а на деле пускавшими
пыль в глаза. Диван так и простоял на шкафу два года, и всё это время
Ульяновы, мать и сын, безропотно спали на полу.
Подарки и извинения Матвей принимал с тем же непониманием,
с каким недавно сносил побои. А его мама, наотрез отказывалась от
всего, мотивируя это тем, что сын сам заслужил то, что получил, и ес-
ли кому и просить прощение, так это Матвею у Максима и никак не
наоборот. Сошлись на том, что оба виноваты и стали общими усилия-
ми, по предложению Галины, снимать со шкафа диван.
Придя вместе со Степаном к себе домой и, узнав, что Максим
жив, Фёдор успокоился. Но длился покой недолго. Полина Петровна,
со слезами на глазах, сказала:
– Собирайся, пойдёшь со мной к Павлику. Звонила какая-то Ни-
на Георгиевна, сказала, что он болен и просил, чтобы я пришла обяза-
тельно вместе с тобой.
Полина Петровна расплакалась.
– Да что ты? – Растеряно спросил Фёдор, который хотел отка-
заться от похода к двоюродному брату. – Чего плачешь?
– Говорит, совсем плох, – пояснила мать, вытирая слёзы. – Го-
ворит, при смерти. С вами замоталась, совсем про него забыла.