ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

ни. Только для абсолютного существа, для Бога, самосознание есть

самодовольство, и неизменность есть жизнь. Для всякого же ограни-

ченного бытия, следовательно, и для народа, самосознание есть само-

осуждение, и жизнь есть изменение. Если бы я был Генеральным Сек-

ретарём, отменил бы нравственность. Разрешил бы жить с кем угодно.

Да, да, кому угодно и с кем угодно, без предрассудков. Дал бы всем

свободу и эту свободу пропагандировал

бы и защищал юридически,

то есть законами. Скотоложство, мужеложство? Пожалуйста! Есть тя-

га спать с малолетними детьми? Тоже не возбраняется. Скажете – рас-

тление, а я скажу – развитие и образование. Кто прав? Кто скажет, что

я не прав? Я раскрепостил бы людей, снял бы с них путы, отомкнул

бы все их тайные замки и засовы. Дал бы стимул к жизни, этим бы и

оправдался перед Богом, если Он есть. Любишь мальчиков? Люби, мы

не осудим. Любишь овечку, овечка жена твоя? Пожалуйста, не надо

краснеть, ты нам не мерзок. На земле наступило бы истинное царство

любви, и не было бы зависти, ненависти. Общество, открытое для

любви, исцелилось бы от болезней и бедности, как вы, Фёдор Лексе-

ич, справедливо давеча заметили. Как? Согласны с моим рецептом

спасения? Чего ж вы молчите? – Ватракшин как-то болезненно ожи-

вился. – А хотите, дам вам совет, как писать? Сделайте главным геро-

ем подлость, низость, мерзость, что угодно на выбор, и пишите. Это и

общество шокирует и на весь мир прогремит, а главное, всеми при-

мется. Спросите – почему? Отвечу. Потому что подлость, низость и

мерзость, всем одинаково понятны и близки!

Глаза у Ватракшина блестели, сам он весь побелел, за столом

воцарилась напряжённая тишина. Выдержав паузу, Илья Сельверсто-

вич захохотал болезненным, деревянным смехом, как сумасшедший.

Отсмеявшись, вытерев носовым платком с лица, вдруг выступивший

пот, он налил себе в чашку чая и стал разоблачать сказанное.

– 380 –

– Это я пошутил, – говорил он. – Проверку вам, а заодно и себе

устроил. Какой из меня Генеральный Секретарь? Какой из меня со-

ветчик? Достало б ума разобраться в простейшем.

– Я так и знал, что обидитесь, – сказал Фёдор. – Извините.

Бес попутал.

– Извиняю, – с кривой двусмысленной улыбкой, сказал Ватрак-

шин и, вдруг, убрав улыбку, серьёзно добавил. – Хотя, если желаете,

действительно скажу, как писать.

– Скажите, – согласился Фёдор, не находя, о чём ещё можно бы-

ло бы говорить.

– Рекомендации простые. Найдите самого

жалкого, бесправного,

обойдённого судьбой человека и попробуйте его защитить, оправдать.

И всё описывайте не торопясь, с любовью и болью. К светлому концу

ведите через страдания, чтобы вызвать в читателях сострадание. Ибо,

и это ни для кого не секрет, всё, как вы это говорили, стояло, стоит и

будет стоять на сострадании. Собственно - весь секрет. Хотя, повто-

ряю, секрета никакого в этом нет. Все это знают, да вот беда, написать

не могут. Слабосильны, так сказать, не способны. А скажите, Фёдор

Лексеич, у вас были какие-нибудь скрытые пороки? Вы боролись с

ними, изживали их? Преодолевали когда-нибудь великие соблазны?

Ведь знаете, неискушённый человек – он не искусен. Не испытав, не

изведав – ничего хорошего не напишешь. А если хорошо не писать, то

лучше совсем не писать. Так? Так или не так? Впрочем, можете не от-

вечать, это я к слову. Вы, наверное, не знаете, а ведь я в молодости

тоже пробовал перо. «Рука к перу, перо к бумаге». Да, да. С женой

своей Ниной познакомился, как начинающий писатель. Отцу её, мас-

титому и обласканному, приносил свои опыты на суд. Как теперь всё

помню. Он, тесть мой, был скользкий старикан. Знаете, что он тогда, в

первый приход мой сказал, после прочтения опытов? Я слово в слово

запомнил. Вот послушайте: «Что, Илья, сказать о твоём творчестве?

Пока что ничего. Видишь ли, голубчик, я ещё не разобрался. Моё со-

стояние можно сравнить с состоянием человека, вошедшего в подъезд

и слышащего шаги. Понимаешь? Шаги-то слышны, но понять сразу

трудно, куда они направлены, вверх или вниз. Подожди, дай мне вре-

мя прислушаться. Трудно, Илья, сразу определить, а, не определив,

что могу сказать? Но шаги – да. Шаги слышны. А для начинающего в

– 381 –

твоём возрасте это немало. Давай, Илья, шагай. Шагай, и если даже

идёшь вниз, шагая, сможешь исправиться. Главное – не останавливай-

ся и сам всякую минуту прислушивайся, спрашивай себя: куда я иду,

спускаюсь или поднимаюсь? И, если научишься к себе прислушивать-

ся, спрашивать, а что важнее всего, по совести себе отвечать, то всё

Илья, у тебя будет хорошо». Вы, наверное, решили, что я ему огром-

ный роман приносил или повесть? Полстранички, два четверостишья.

Коммунистическая партия страны

В работе стать тебя достойным,