Избранное

Хайнесен Вильям

Обратно домой. Но Сириус все еще спит.

Снова прочь.

Нет на свете никого бесприютнее покинутой женихом невесты. Всякий, кто видит ее, уверен, что она просто поджидает своего жениха и что, стало быть, ее одиночество кратковременно и случайно. Тот, кто еще достаточно трезв, приветливо кивает: невесте — наши поздравления, а остальные, и таких большинство, даже не замечают ее, тем более что надвинулись вечерние сумерки. Она бродит туда-сюда как неприкаянная.

Она одна, одна.

Пестрые фонарики в саду постепенно гаснут.

Один из них занялся огнем. Она видит, как он пожирает самое себя — ну и пусть горит, она стоит и смотрит, пока от него не остаются одни лишь белесые клочья пепла, улетающие в темноту.

Вот и это кончилось.

Она опять идет к Сириусу, он лежит с закрытыми глазами, ужасно бледный. На нее вдруг находит страх: дышит ли он или, может?.. Нет, он дышит, он открывает глаза и бросает на нее ласковый взгляд, гладит ее руку, и она на минутку присаживается к нему на кровать. Но вот он вновь забывается сном, и ее опять влечет туда, в эту суматошную, празднично шумливую ночь, где, однако, на долю бродячей невесты досталось лишь одиночество.

И в конце концов, подавленная одиночеством, грустная и озябшая, она садится на старую гнилую скамью в укромном уголке сада и погружается в странное, безнадежное раздумье.

И тут-то возникает перед нею в сумраке фигура Матте-Гока.

— Ты тут сидишь в полном одиночестве?

Юлия не знает, что ответить. Она молчит.

— А где же твой муж, Юлия? — дружелюбно спрашивает он.

Она по-прежнему молчит.

— Тебе нечего меня бояться, — говорит Матте-Гок и без всяких церемоний садится рядом на скамью. Он берет ее холодную руку и говорит тихим, проникновенным голосом:

— Юлия. Напрасно вы от нас сбежали. Слышишь? Ну, будь умницей, позови Сириуса и пойдем к нам в «Идун», там тепло и уютно, и всем нам так хочется, чтобы вы побыли с нами.

Он крепко сжимает ей руку и придвигается ближе, она чувствует тепло, исходящее от его тела.

— Ты же замерзла, бедняжка! — говорит он, бережно прижимая ее к себе, она чувствует его дыхание, она отстраняется и убегает, только совсем не в ту сторону, в которую нужно: за скамью и дальше, в густой кустарник. Он за нею, настигает ее. Происходит тихая и нежная борьба, которая кончается тем, что она сдается… однако не раньше, чем вырывает у него обещание ради всего святого сохранить это в тайне…

Таким вот образом вышло, что Матте-Гок ухитрился в ту ночь пополнить и без того длинный и зловещий список своих грехов еще одним редким пунктом. Совращение чужой невесты! Этого он еще не пробовал. Кто бы мог подумать, что изведаешь такое… в этой дурацкой захолустной дыре!

4. Еще о ходе сражения. Совет праведников

Сходка в обществе «Идун», первоначально задуманная как свадебный праздник, мало-помалу приобрела характер своеобразного военного совета.

Между всеми участниками существовало полное единодушие в вопросе о том, что необходимо принять меры против нечестивцев.

Но относительно того, каким образом это сделать, мнения разделились. Анкерсен представлял, как всегда, самое крайнее направление и настаивал на том, чтобы собравшиеся, закончив кофепитие, в полном составе выстроились и отправились на поиски новобрачных, которых необходимо водворить в «Идун».

— Мы знаем, что встретим сопротивление и, быть может, нас ждут тяжкие испытания, — сказал он, — но мы должны пойти на все.

— Именно, только так! — усердствовала фру Янниксен.

Между тем младший учитель Ниллегор резко выступил против этого плана.

— Сама по себе мысль, безусловно, прекрасна, — сказал он. — Но момент для такого крестового похода выбран неудачно. Я всей душой поддерживаю идею демонстрации за правое дело, но давайте выждем! Просто-напросто выждем день-другой, пока не отшумит это свадебное пиршество, пока не наступит реакция, не появится пресыщение и раскаяние. Тогда, и только тогда, настанет время действовать.

Судя по гулу собрания, точка зрения Ниллегора встретила всеобщее одобрение. Но Анкерсен упорно стоял на своем.

— Быть может, в соображениях Ниллегора и есть доля истины, — заявил он. — Но я полагаю, что в случае, с которым мы имеем дело, холодный расчет абсолютно неуместен и недопустим. Нет, Ниллегор! Кто не дерзает, тот не победит! Что до меня, я прочно усвоил: лишь священный огонь, и не что иное, как священный огонь, залог настоящего успеха.

Если тебе преградил дорогу бешеный бык, ты можешь сделать одно из двух: либо пуститься наутек и предоставить быку бушевать, нанося невозместимый ущерб другим существам, в то время как сам ты отсиживаешься в своей каморке, либо с высоко поднятой головой устремиться навстречу разъяренному зверю, взглянуть на него в упор и сделать все, что в твоих силах, чтобы его одолеть!

— Святая истина! — согласно подтянула фру Янниксен.

Ниллегор покачал головой и ответил прочувствованно и весомо:

— Я далек от того, чтобы недооценивать высокий боевой дух. Я только думаю, Анкерсен, что мы принесем больше пользы правому делу, поставив ему на службу свой здравый смысл. Бык — что ж, образ великолепный! Бык есть бык, и перед лицом слепой ярости стихийбессильны любые убеждения, любые аргументы, любые проповеди!

Анкерсен вскочил с места и сделал протестующий жест:

— Стихии! — с издевкой выпалил он. — К дьяволу стихии!

— Не стоит браниться! — заметил Ниллегор, скривив губы унылой улыбкой.

Анкерсен победоносно захохотал:

— Сразу заметно, Ниллегор, что ты учитель арифметики! Но поверь, твои хитрые выкладки тоже вдребезги разобьются о слепую ярость греха!

Расчеты — они и есть расчеты, а священный огонь необорим! Он творит чудеса! Или это неправда, что вера и гору с места сдвинет?