Избранное
Шрифт:
Будем здоровы!
В то самое время, когда кузнец и его верные сподвижники развеселою когортой шествуют в «Дельфин», разыгрывается подлая сцена на берегу, в густом сумраке между двумя старыми лодочными сараями, где Матте-Гок назначил свидание Корнелиусу.
— Значит, завтра вечером от одиннадцати до двенадцати, — говорит Матте-Гок. — Конечно, немножко неудачно, что это как раз совпало со свадьбой твоего брата. Но тут уж ничего не поделаешь, Корнелиус, все высчитано, так что теперь — или никогда.
— По мне пожалуйста, завтра вечером так завтра вечером, — отвечает Корнелиус.
— Ну и правильно. Сделать —
— Вот и я говорю, — соглашается Корнелиус. — Только как мне его потом домой-то отнести, этот клад?
— А этого тебе вовсе не нужно делать, — говорит Матте-Гок, твердо кладя руку на плечо Корнелиуса. — Когда понадобится отнести его домой, я сам приду и тебе помогу. Нет, Корнелиус, завтра вечером тебе и выкапывать его не нужно. Только рыть до тех пор, пока не упрешься лопатой в медь. А после этого пальцем начертить на крышке три креста. Три креста, как на пузырьке с ядом. Понял? Это очень важно, три креста, это называется пометить клад. Я тебе заранее ничего не сказал, потому что об этом полагается говорить лишь в самый последний момент. Как пометишь клад, так он больше никуда не денется, и мы с, тобой можем потом вместе его вытащить и где-нибудь припрятать.
— Ну, тогда совсем другое дело! — с облегчением говорит Корнелиус. — А то я все думал, господи, что же я один стану делать с таким тяжеленным ящиком?
— На-ка вот тебе, — говорит Матте-Гок и сует ему в руку что-то маленькое и твердое, — держи, это железное кольцо, но ты его на палец не надевай, просто имей при себе, ну хоть в кармане. Это мой талисман. Пока он с тобой, ты неуязвим. И если найдет на тебя какое сомнение, слышишь, Корнелиус, достань кольцо, обхвати его ладонью и сожми покрепче — сразу все как рукой снимет. Ну а теперь мне пора, мы с Анкерсеном слово божие идем проповедовать.
— Подожди минутку, — взволнованно говорит Корнелиус. — Понимаешь, Матте-Гок, мне бы гораздо легче стало, если б ты согласился хотя бы поделить со мной добычу!
— Мне-то она ни к чему, — улыбается Матте-Гок, — но раз тебе так приспичило, давай договоримся, что я получу пятую часть за то, что немного тебе подсобил. Но я тебя и дальше не оставлю, помогу довести дело до конца, это непременно. Ну, Корнелиус, желаю удачи, и помогай тебе бог!
Вечер, когда справлялся мальчишник, стал одним из самых достопамятных вечеров в истории «Дельфина». Он ярко и празднично раскрыл тот мир, который не дано было узнать чахлому племени эпохи сухого закона, мир, бросавший вызов бездушной стихии зависти, злобы и чванства, столь характерной для небольшого городка.
Эх, молодежь, вы, что взросли в худосочной части города с ее молельными домами, гостиницами для трезвенников, благопристойными лавчонками да плакатами с полицейскими предписаниями, не довелось вам слышать мощные раскаты громового пения и грохот кулаков о столы, звон стаканов и сумбурные излияния блаженных душ, не довелось быть свидетелями дружбы и любви, рукопашных баталий, всепрощающих слез и преданности, которыми бурно полнилось эстремовское питейное заведение, когда выпадал один из его коронных вечеров!
Не знали вы Оле Брэнди во дни его былого могущества, не видели, как его серьги золотыми молниями сверкали сквозь клубы пара и табачного дыма во вместительном
Тайная цепь бесстрашных морских волков со всех сторон окружала вошедшего в раж мамонта, следя за тем, чтобы он не разнес ненароком весь дом, а когда представление окончилось, — кузнеца оттащили в боковую комнатушку, чтобы он спокойно и мирно набирался сил для тяжких трудов грядущего дня. Оле Брэнди поставил возле его ложа полный стакан вина.
Когда Оле вернулся в Поварню, там затевалось нечто совершенно непредвиденное и выходившее за рамки программы: сквозь дым и пар он различил очертания управляющего сберегательной кассой Анкерсена и сына его Матте-Гока.
«Приберу-ка я их к рукам», — подумал Оле Брэнди. Он силком усадил непрошеных гостей за стол и налил им по кружке пива.
— Надеюсь, оно безалкогольное? — спросил Анкерсен и, не дожидаясь ответа, осушил свою кружку, потому что чувствовал сильную жажду. Матте-Гок к пиву не притронулся. Анкерсен тут же взялся обрабатывать Оле. Протирая свои очки, он говорил тихим проникновенным голосом:
— …И чем же все это кончится, а, Оле? Можешь ты мне сказать?
— Молочком, —ответил Оле.
Анкерсен нацепил очки на нос и непонимающе захрипел, а Оле в веселом возбуждении продолжал:
— Молочком-то? А это как упьешься до того, что совсем тебя расплющит, ровно камбалу, и вроде не можешь больше пить, а и отстать, однако же, не можешь, будто в тине увяз и ни туда ни сюда… Тогда, значит, берешь горшок молока и разом — бух в себя!
— Молока? — подозрительно переспросил Анкерсен.
— Ну, не чистого, понятно, молока, — пояснил Оле. — А ты думал, безо всяких примесей? Катись ты, чай тебе помойный в глотку, нет, брат, добавочка нужна самолучшая, чтоб первый сорт, к примеру густой белый ром. Зато уж чистехонек станешь нутром-то, что твой новорожденный ягненочек, злого не помыслишь, слова вздорного иль бранного не скажешь, приличным человеком на время заделаешься: ни рычать больше не будешь, ни скулить, ни клыками ядовитыми в порядочных людей впиваться, ни молодых девушек насмерть запугивать, ясно тебе, пес бесноватый? А ты, Матте-Гок, кто твой отец, черт вас разберет, только не этот фрукт, не думай! И еще напоследок я вам скажу такую вещь, которая одна десяти стоит…
Анкерсен прервал речь Оле Брэнди, начав громогласно кашлять и шумно двигать своим стулом. Он хищно кивнул Матте-Гоку, оба поднялись с места и запели во всю силу своих легких. В Поварне воцарилась вдруг тишина, все огорошенно слушали их пение. У Матте-Гока был красивый, сильный голос, а Анкерсен скорее кричал, чем пел:
Слепой прозрел, спасен упованьем, Глухой услышал слова Писанья, Немой запел в святом ликованье, Бегом побежал параличный…