Избранное
Шрифт:
— Плевать на него, — сказал кузнец с легкой ухмылкой. Он поднялся с места. Настала его очередь говорить речь.
Такое случалось не часто, а быть может, вообще происходило первый и последний раз в истории. Кузнец был великолепен в своем облегающем черном сюртуке, подчеркивавшем мощную красоту его мускулистого тела, и с ярко-красным маком в петлице.
— Здесь, среди нас, присутствует граф, — начал он, — человек голубой крови, предки которого скакали верхом на раззолоченных конях и вонзали острие своего копья в грудь врагов, которые тоже были графы, бароны и доблестные рыцари, о чем все
Кузнец разговорился, вошел во вкус, жестикулировал громадными жилистыми кулачищами, тараща глаза в пространство. Он выражался высокопарно и пользовался такими словами, которых никто не ожидал услышать из уст этого простого человека.
— Они скакали наперерез друг другу, закованные в латы и кирасы, и подставляли под удары свой незапятнанный щит. Но потом р-раз! Копье впивалось, пройдя меж пластинами брони, и противник грохался с коня и жалко корчился в грязи, а окровавленный конь его мчался домой с поля брани. Вот это были времена! Тогда никто не сносил, как сейчас, грязных оскорблений. Тогда царило кулачное право и победитель со славой и почестями возвращался домой, к своей возлюбленной, ожидавшей его у окна светлицы. И вот, как я уже сказал, среди нас присутствует потомок тех древних родов, но мало того, он еще пришел к нам с собственным оркестром, сильнейшим, единственным и лучшим, какой он только мог составить, и тем самым он оказал нам честь, за которую заслуживает величайшей благодарности. Так пусть же выстрелят пробки, и мы поднимем бокалы и крикнем девятикратное ура в честь графа!
Снова полилось вино, и гром здравиц сотрясал кузнечные поковки и листы железа, заставляя их дребезжать и звенеть. А потом кузнец взял графа под руку, и процессия во главе с оркестром и мужским хором двинулась через расцвеченный яркими огнями сад.
Сириус остался в кузнице. Он сидел на топчане возле остывшего горна, бледный и невеселый.
— Я вроде как устал от этого шума и гама, — сказал он, силясь улыбнуться.
— Ну вот, вечно тебе надо все испортить! — фыркнула Юлия. — Что с тобой такое?
— Сам не знаю, Юлия, плохо мне как-то, неможется. — Сириус искренне терзался угрызениями совести. — Может, пройдет. Давай немножко отдышимся.
— Отдышимся! — передразнила Юлия. — Уже!Когда мы даже и не начали как следует!
Взгляд у Юлии был раздосадованный, она до того походила на свою брюзгливую мамашу, что Сириусу стало больно. Он вздохнул:
— Юлия, дорогая, но тыможешь идти в «Дельфин», а я приду попозже.
— То-то хороша будет картинка! — Юлия усмехнулась, чуть не плача. Но вдруг она разом переменилась и обрела подкупающее сходство со своим отцом: — Знаешь, Сириус, а вид у тебя из рук вон плохой! Может, лишнего выпил? Тебя тошнит?
— Нет-нет, это не потому. Но ты в самом деле иди, Юлия. Право, никто и внимания не обратит, что меня какое-то время не будет. А я покамест пойду наверх, немножко прилягу.
— Тогда и я с тобой пойду, — ответила Юлия, метнув на него нежный, нерешительный взгляд. В этом взгляде была вся Юлия, он был
Они поднялись в свою чердачную комнатушку. Сириус в изнеможении повалился на кровать, а Юлия присела рядом.
— Вот увидишь, это скоро пройдет, — ласково говорила она, гладя его бледные свежевыбритые щеки.
Сириус почти мгновенно уснул. Юлия пожала плечами, подошла к зеркалу и поправила прическу. Немного погодя она уже шагала в «Дельфин».
Сириус дремал с полчаса, он грезил и фантазировал, а потом вдруг сразу очнулся и с ослепительной отчетливостью вспомнил только что виденный сон.
…Он шел берегом какого-то озера, по темной глади которого плавали необыкновенные иссиня-белые птицы, а вокруг, насколько хватал глаз, тоже было полным-полно редкостных птиц: розовые фламинго важно и грациозно расхаживали, издавая глубокие мелодичные звуки, райские птицы переливались алмазно чистыми красками, в небе медленно парили птицы, сотканные из одного лишь светящегося тумана. Он обернулся к Юлии и торжествующе воскликнул:
— Каково, а!
Но рядом с ним была уже не Юлия, а Леонора!
— Леонора! — сказал он. — Тыздесь?
Она улыбнулась:
— Да, конечно, я здесь.
И тут она вдруг запела, и голос ее звучал с неземной теплотой и прозрачностью… и каждый куплет длинной прекрасной песни кончался словами: «Ночь твоей свадьбы».
Сириус узнал стихи — ведь это его собственные, он слушал, зачарованный дивной гармонией, многоголосой, блаженной гармонией, в которой сплелись и голоса тех диковинных птиц, как сплетаются партии инструментов в гремящем оркестре.
…Ночь твоей свадьбы.
Леонора! О боже!
Сириус встал с постели. У него почернело в глазах, и начался мучительный приступ кашля, но потом, когда кашель прошел, он почувствовал, что теперь ему лучше. Он отворил окно. Деревья и кусты в саду кузнеца тихо шелестели от легкого вечернего бриза, а пестрые фонарики покачивались, нереально, призрачно мерцая.
…Ночь твоей свадьбы.
Сириуса охватило глубокое изумление и чувство невыразимой благодарности к Леоноре, которая явилась ему во сне и пела для него. Твердая, доверительная интонация ее ответа: «Конечно, я здесь», — до сих пор звучала у него в ушах.
Снизу, из кузницы, послышалось пение и возбужденные возгласы, дурашливый и надоедный пьяный гвалт, словно ножом вспоровший божественно ясное, заполненное воспоминаниями одиночество. Он затворил окно.
Что же дальше?
Он не испытывал желания быть вместе с остальными, даже с Юлией. Ему хотелось лишь как можно дольше остаться одному.
Он снова лег на кровать и сквозь слабость ощутил беспредельное блаженство оттого, что он один… один со своим сном, с песней, с Леонорой.
Юлия слонялась без цели, не зная, куда себя деть. Сперва заглянула в ресторан, где стоял пир горой и в воздухе клубами висели душные испарения съестного и алкоголя, от которых затеснило в груди и пропал всякий аппетит. Затем постояла немного в танцевальном зале, где уже начались танцы. Подумала, вот бы пойти потанцевать, как будто она просто молодая девушка, незамужняя.