Избранное

Хайнесен Вильям

И теперь она будет вознаграждена. У них с Морицем появится возможность не только переехать в новую, лучшую квартиру, но еще останется масса денег, их вполне хватит и на то, чтобы дать сыну музыкальное образование. Мальчишка ведь чудо как одарен, из него можно сделать большого музыканта. А несчастной Вибеке никогда еще не было так хорошо, как сейчас, в лучшие руки она попасть не могла.

Остаток денег пойдет Сириусу и Корнелиусу, его постоянным музыкальным партнерам, по десять тысяч каждому, это им в благодарность за музыку; ну и потом немного Смертному Кочету, немного Линненскову и еще будет поставлено красивое надгробье Боману.

Таково окончательное,

непреложное решение, принятое после двух недель размышлений, двух недель одинокой внутренней борьбы… двух недель самокопания, проклятого паясничанья и изнурительной борьбы со злыми троллями в закоулках сердца и ума, как сказал Ибсен. Некоторым из этих неугомонных бесенят он так и не сумел заткнуть глотку, они и сейчас шныряют вокруг и вонзаются в него острыми ядовитыми коготками: …Ха-ха, Кристен Мортенсен, а ты малый не промах, ловко ты умеешь свои «добрые дела» незаметно направлять по собственному адресу. И в случае с Атлантой, и в случае с Элианой! Первое — это запоздалое сентиментальное признание в любви, подчеркнутое жирной чертой: вот как я тебя люблю!Этакая позлащенная незабудка на грудь любимой — помни обо мне. А второе означает просто: смотри же, ухаживай как следует за Вибеке.

И тем самым ты надеешься обрести покамест душевный мир. Необходимый для того, чтобы вернуться к самому себе, к работе, к одиночеству, к своему сочинению!

Фу! Самообман от начала и до конца.

Магистр на мгновение останавливается, скрежеща зубами. В такую минуту он способен кого-нибудь убить. По крайней мере самого себя. «Единственный результат, — с ледяным презрением констатирует он, — единственный результат твоих мучительных раздумий всего-навсего тот, что ты познал всю меру собственной жадности и беспомощности. Впрочем, это какой-никакой, а все-таки результат. Ты не в состоянии помочь самому себе выбраться из этой дилеммы. И таков ты был всегда. Примитивная крестьянская жажда жизни борется в твоей плачевно изуродованной душе с мрачной тягой погрязшего в мудрствовании мыслящего человека к жертвенности и аскетизму. Свобода для тебя недоступна. Ты рожден несвободным… жалкий отпрыск многих поколений липкого засилья христианства… никогда, никогда не освободиться тебе от навязчивых идей старой заплесневелой морали… от тебя так и разит ими, точно потом от затасканного белья, старого, доставшегося в наследство от других, грязного нижнего белья!..»

— Да, но какого же дьявола вы от меня хотите? — вполголоса бормочет он, поворачиваясь лицом к ухмыляющейся банде бесенят. — Деньги стоят мне поперек пути, они меня лишают душевного мира, их необходимо пустить в оборот — перевести в действие, в добрые дела, этоуж, во всяком случае, бесспорно. Так чем же плохо, если я отдам их своим ближним, которые в них нуждаются, которые их заслужили? Уж не должен ли я подарить их пастору Фруэлунду? Или Анкерсену?

Ну ладно, хватит об этом. Ты уже достаточно ломал себе голову, пытаясь разобраться, как проявляется на деле простая доброта. Ты достаточно долго играл с самим собой в солдаты и разбойники. А сейчас ты вышел подышать свежим воздухом, и пропади оно вое пропадом…

— Решение остается в силе! — говорит он тоном приказания, и бесенята шарахаются в сторону и валятся замертво, для вида, точно пауки, на которых пыхнули табачным дымом.

Девочки вернулись с прогулки, но Элианы все еще нет, она у кузнеца Янниксена, там сегодня нужна помощь.

Что ж, значит, и с этим придется

подождать. Ничего, успеется, спешить некуда. Можно пойти к себе наверх, посидеть немного или поваляться на диване, время и пройдет.

Мортенсен окликает Вибеке, которая бегает, играет с дочерьми перевозчика. Она его не слышит. То есть слышать-то слышит, да не хочет подходить.

— Вибеке, поди же к папе! — огорченно зовет он.

Девочка трясет головой:

— Нет, не к папе! Не к папе!

— Эй, Мортенсен! — раздается сзади него веселый разбитной голос. Это Оле Брэнди, а с ним Мориц, Смертный Кочет и Якоб Сифф, они собрались к Оливариусу, в Большой пакгауз. — Пошли с нами, Морте, тяпнем по маленькой… коли ты не больно забурел со своих больших денег! А, старик? Делай, как тот богатый человек, который сказал, мол, ешь, пей и веселись!

Мортенсен дружески кивает:

— Конечно. Конечно.

Но как же быть с папкой? Запереть ее пока в ящике письменного стола.

Сделано. И квартира тщательно заперта. Теперь все в порядке. Магистр и раньше бывал у Оливариуса Парусника на его чердаке, у них там чертовски уютно, у этих старых бродяг. Погода великолепная. Дьявольские фигурации из русского марша резвятся в прозрачной пустоте воздуха. Видит бог, душа жаждет самозабвенья. Не теоретического, которое требует постоянных геркулесовых усилий, а практического, вакхической абсолюции, общества славных парней и целительной болтовни и вздора.

— Мортенсен, постой! — громогласно раздается снизу через всю лестницу. — Погоди минутку, мне совершенно необходимо поговорить с тобой с глазу на глаз!

Это Оллендорф. Ему чего надо?

Граф берет магистра за отворот пальто и говорит, приглушив голос:

— Мортенсен, ты можешь одолжить мне пятьсот крон?

— Могу, пожалуйста, только давай побыстрее, а то, понимаешь, меня там, на улице, стоят дожидаются несколько повес.

Он снова отпирает дверь и ящик письменного стола.

— Пятьсот? Хватит тебе этого? — спрашивает он, помахивая в воздухе бумажкой.

— Да, спасибо. — Граф жмет ему руку. — Может, ты никогда не получишь их обратно, скажи, Мортенсен, ты мне простишь? Если нет, я тебе их верну, не думай, я человек честный. Слушай, старина, ты тайну хранить умеешь? Да чего я спрашиваю, разумеется, умеешь!

Граф придвигается к нему и шепчет в самое ухо:

— Мортенсен, я должен с тобой проститься. Завтра утром я уезжаю на «Мьёльнере». Удираю! И вся недолга. Вместе с Мирой! Тайком, втихомолку. Потому что сил моих больше нет их выносить. Будет скандал, но что поделаешь. Так что прощай, старина, и всех тебе благ, где бы ты по свету ни скитался, ты ведь тоже, наверно, скоро уедешь? Да смотри же докончи свое сочинение, чтоб у них волосы дыбом повставали, когда прочтут, у этих тупиц! Ну ладно, идем теперь как ли в чем не бывало вниз, и я тебе на всякий случай при всех скажу «до свиданья», чтоб следы замести, если за мной шпионят. Полицейский Дебес, он же так и рыщет повсюду!

— Всего хорошего, Мортенсен, до свиданья! — весело машет граф, сворачивая за угол.

Мортенсен рассеянно присоединяется к Морицу и остальным.

— А вон, гляди-ка, Матте-Гок идет! — замечает Оле Брэнди, толкая Мортенсена локтем. — Ох и знатную бузотычинуон вчера заработал!

Оле Брэнди улюлюкает и громко кричит:

— Не хочешь ли добавочки, сынок, подойди к дяде, не бойся!

Матте-Гок и правда останавливается и идет к ним, экий идиот. Оле Брэнди, до лицу видно, приходит в смущение от его благодурости и мягко говорит: