Избранное
Шрифт:
Оле Брэнди тоже слушал, удобно развалясь на стуле. Но когда миссионеры допели до конца свою длинную песню и Матте-Гок по знаку Анкерсена выступил вперед и собрался еще произнести проповедь, тут уж порядком захмелевшему Оле стало невмочь дольше терпеть, он вскочил и нанес молодому стервецу хорошо рассчитанный удар в челюсть. Для Матте-Гока это явилось совершенной неожиданностью, он рухнул навзничь, растянувшись на полу во весь свой рост.
— А теперь вон отсюда! — рявкнул Оле, подступая к Анкерсену с налитыми кровью глазами.
Анкерсен, причитая, склонился над сыном.
— Тебе очень больно, Матиас Георг? Бедный, бедный, но ты ведь сможешь подняться
— А ну, пошевеливайтесь! — рявкнул Оле Брэнди. — То-то же! А ты, Иеремиас, давай-ка запри эту дверь на ключ да налей нам всем по двойной, чтобы было чем палубу начисто выдраить!
50
Первая строка известной песни на слова норвежского писателя Б. Бьёрнсона (1832–1910).
В день свадьбы погода стоит прекрасная, настоящее бабье лето: солнце, глубокая синь неба и нежные барашки облаков, первозданно чистые и аппетитные, как собравшиеся складками сверху простокваши сливки.
Фру Мидиор, старая экономка Анкерсена, выходит на крыльцо домика управляющего сберегательной кассой, завязывая под подбородком ленты черного чепца, и замирает при виде этой лучезарной небесной чистоты. Ах, глаза не те стали, в такой день это сразу замечаешь, в воздухе какое-то мерцание, какие-то фигурки поднимаются и опускаются, филигранно отчетливые, верткие, причудливых форм, похожие на заколки, ноты, крючки и петли… быть может, все это что-то означает, фру Мидиор волнуется, ночью сон видела нехороший. А тут еще утром из больницы прислали сказать, чтоб она непременно зашла проведать свою сводную сестру Уру. О чем это Уре вздумалось с ней говорить? Обычно она ведь не очень-то и рада, когда к ней приходят.
Но Ура вообще стала еще более взбалмошна и сумасбродна, с тех пор как свалилась в пропасть и покалечилась. Ах, Ура ужасна в своей несправедливости и ожесточении. Подумать только, она ведь так и не желает видеть собственного сына, Матте-Гока. Он к ней несколько раз заходил, и один, и вместе с Анкерсеном, но она только отворачивается, строит из себя глухую и слепую, одеялом с головой укрывается. Да что там, она даже имя его гнушается произнести. Он для нее совсем не существует. И никто не знает лучше фру Мидиор, как расстраивается из-за этого бедный мальчик.
Фру Мидиор всеми силами старается его утешить:
— Милый мой дружок, пойми, твоя мать не в своем уме, ты сам знаешь, с ней уж давно такая история, и я даже помню, с чего пошло, это началось еще тогда, когда ее в первый раз положили в больницу, чтоб вырезать ей гнойник в животе, а она все артачилась со своим упрямством, но деваться-то было некуда, так она потом забрала себе в голову, будто доктор Маникус селезенку ей удалил, экая чушь, верно? А на этот раз еще хуже вышло, совсем она, видно, рехнулась, да только ты уж не расстраивайся, ты ведь у нас молодой и сильный, ты хороший мальчик, и совесть у тебя чиста…
Ура желчно улыбается, глаза у нее как щелочки, щеки пылают, ее трудно узнать.
— У тебя что, высокая температура? — с опаской спрашивает сестра.
Ура отрицательно качает головой. Она
— Сильвия! — горячо шепчет она, беря сестру за руку. — Сильвия! Что они там такое замышляют?
— Никто ничего не замышляет, Ура, — успокаивает ее фру Мидиор. — Не надо зря волноваться.
— Не болтай глупости! — говорит Ура. Она сильно трясет ее за руку, потом раздраженно отпускает. — Скажи мне хотя бы, что они сегодня-то хотят устроить? Ну зачем тебе от меня скрывать?
— Ты о свадьбе Сириуса Исаксена? Так это никакая не тайна.
— Я не об этом, — бранчливо шипит Ура. — Это не все,Сильвия!
Она снова сжимает руку сестры и шепчет:
— Знать бы, что у негона уме, у-у, бестия, паскудная тварь! Остерегайся его, Сильвия! Он затевает недоброе. Что-то такое с Анкерсеном… Они что-то устроят, я знаю! Всем скажи, чтоб его остерегались! И главное, скажи об этом Корнелиусу, скажи, пусть он ни во что не впутывается, попроси его завтра ко мне зайти! Верь мне, Сильвия, я правду говорю! Этот гад затевает подлость! Многим, многим людям на погибель, слышишь, Сильвия, попомни мое слово! Мне бы сейчас мою прежнюю силу! Ох, ох, ох, кабы меня хоть ноги держали!..
Лицо Уры искажает гримаса отчаяния, и вдруг она разражается слезами, а сестра опускается на колени возле ее кровати и старается как может утешить ее.
Фру Мидиор, конечно, догадывается, куда Ура клонит, она и сама этого страшится, дело-то, похоже, идет к войне между обществом «Идун» и кузнецом Янниксеном, ах ты, господи, это ведь может плохо кончиться, Анкерсен — он такой неуемный, придумал ужасно опасный план: задержать у себя новобрачных. И как бы Матте-Гок от этого не пострадал, его уж и так избил вчера до полусмерти этот противный старый бандит Оле Брэнди…
Фру Мидиор сама готова разрыдаться, но она берет себя в руки и говорит:
— У тебя определенно высокая температура, дорогая моя. Примешь жаропонижающую таблетку, и тебе сразу полегчает.
Реминисценции какого-то музыкального произведения беспрерывно звучат в ушах магистра Мортенсена. Удивительно бурная музыка, вихревая, бушующая, энергичная, отчаянная… что же это такое, откуда? А, ну да, это своеобразные, яростные фигурации, которыми начинается марш из «Патетической симфонии» Чайковского!
Магистр несет под мышкой папку. И в этой с виду столь будничной папке лежат два больших желтых конверта, в каждом из которых по пятьдесят тысяч крон крупными купюрами. Он направляется к адвокату Веннингстеду, чтобы передать ему на хранение один конверт, предназначенный Атланте. Он тщетно пытался выяснить ее адрес. Но рано или поздно она, надо думать, объявится, и это ей будет подарок, хоть она и презрела тогда его деньги. Или именно поэтому. А второй конверт — это Элиане.
Адвоката нет дома. Ладно, черт с ним, можно подождать. Времени теперь, слава богу, предостаточно. Поплетемся обратно домой, посмотрим, не вернулась ли Элиана. Она повела на прогулку своих четырех дочерей, двух настоящих и двух новых: Риту, дочку Смертного Кочета, и его бедняжку Вибеке. Элиана чудесная. Такие женщины — как бы центр всего живого, центр мира. Излучаемое ими тепло расходится во все стороны, достигая самых далеких арктических областей. Они некоторым образом воплощают в себе смысл и цель человеческой жизни. В них больше истины, чем во всем богословии и во всей философии. Они — действие, и только действие…