Хранители Братства
Шрифт:
Полагаю, на самом деле я все-таки испытывал все те эмоции, что только что отрицал, и даже больше: неуверенность в себе, всеобъемлющий гнев, легкое расстройство пищеварения. Но результатом этого было эмоциональное перенапряжение, взаимное подавление, тот же эффект, что получится, если добавить в чан понемногу краски разных цветов и перемешать – все сольется в неопределенный и неинтересный сероватый цвет.
И вот, защищенный этим серым покровом, я пустился в свое Странствие.
Неужели в метро всегда так много людей? Когда я сел в поезд
Большая часть этой публики покинула поезд на следующих остановках, где их сменила другая категория пассажиров – мужчины и женщины среднего возраста, многие полноватые, в слегка потрепанной одежде, но при этом выглядящие более прилично. Они явно направлялись домой после работы (среди них затесались три Санта-Клауса). Эти ехали в основном до 14-й улицы, а следующая остановка была моей. Западная 4-я улица, как обещали подробные указания, написанные изящным почерком брата Эли.
Эта станция была крупнее обычных, с двумя длинными бетонными платформами, по обе стороны от которых пролегали железнодорожные пути. Лестницы в конце обеих платформ вели вниз, в недра земли, где, как гласили указатели, ходили поезда D и F. Поезд F? Разве не из него я выскочил на пересечении Лексингтон-авеню и 53-й улицы? Тогда как он оказался здесь?
Что ж, возможно, с поездом F не все так просто, и брат Эли не хотел, чтобы я запутался. Я добрался куда нужно, и это главное.
Но где же поезд А? Поезда один за другим прибывали на станцию, все с буквенными кодами и местами назначения, написанными на маленьких табличках по бокам. Они с ревом подъезжали и останавливались то у одной, то у другой платформы, а из недр земли время от времени доносился грохот и ворчание беспокойных поездов D и F, но где же мой поезд А? Возможно, его украли в Гарлеме.
Нет, вот он появился, сплошь покрытый прозвищами и названиями, намалеванными яркими аэрозольными красками. Поезд остановился, двери разъехались – то, что двери открывались без чьего-либо прикосновения все еще удивляло меня – и я вошел внутрь. Я присел рядом с молодым чернокожим мужчиной, одетым в широченные штаны сливового цвета, ботинки на платформе с полосатыми красно-белыми шнурками, горчичную кофту на молнии, с игральными костями, свисающими с ее язычка, длинное приталенное пальто с узким поясом двух оттенков зеленого, и большую мягкую кепку в шахматную клетку. Также он носил солнцезащитные очки, за что я его не винил.
Этот поезд был заполнен плотнее, а пассажиры выглядели более разнообразно. Пока поезд мчался от станции к станции, я разглядывал их лица и одежду, все еще не до конца освоившись среди незнакомых людей. Спустя несколько остановок, я стал обращать внимание на названия станций: Джей-стрит, Боро-Холл, затем Хойт-Скермерхорн. Странные люди, странные названия, все вокруг казалось чужим и непривычным, а я ведь едва покинул Манхэттен. Крепко сжимая свою сумку на коленях, я чувствовал, как меня неудержимо уносит вдаль.
Выйдя из
Во время поездки в метро больше всего меня сбивали с толку названия остановок. Кингстон-Труп? Эвклид? Ральф? Такое ощущение, словно городские власти Нью-Йорка наняли Роберта Бенчли [67] придумывать названия для станций.
67
Американский журналист, актер и сценарист в начале 20-го века. Был известен своим едким юмором.
Более серьезной проблемой стали станции, названия которых перекликались с указаниями брата Эли. Например, вскоре мне предстояло идти по бульвару Рокавей, и я испытал мгновенный шок, когда из тьмы вынырнула станция – метро к тому времени превратилось в надземку – под названием «Бульвар Рокавей». Ранее, еще под землей, подобную реакцию вызвала у меня станция «Рокавей-авеню». Либерти-авеню также фигурировала в моих пешеходных руководствах, и по пути прозвучало это название, поезд остановился, а двери приглашающе разъехались. Оглядываясь назад, я понимал, что всю дорогу только и делал, что обшаривал рясу в поисках записей брата Эли, стискивал сумку и приподнимал зад со своего места, готовясь чуть что выскочить из поезда на платформу.
Фон Клаузевиц однажды сказал: «Карта и местность – не одно и то же», и он был прав. Брат Эли, составляя свои инструкции, руководствовался, конечно, картами. Но когда я вышел на улицу, оказалось, что Леффертс-авеню теперь стала бульваром Леффертс. Однако, будучи опытным путешественником, я проигнорировал это разногласие. Повернув направо, согласно своим полевым указаниям, я зашагал вперед.
Я шел по жилому району для рабочего класса на окраине города – кварталы небольших двухэтажных домов, тесно прижавшихся друг к другу, с передними верандами, давным-давно переделанными в комнаты. Позади некоторых домов виднелись гаражи, причем два соседних дома делили одну подъездную дорожку. Крошечные лужайки огораживали сетчатые металлические заборы, часто попадались таблички с надписью: «Осторожно, злая собака!» Также наблюдалось большое разнообразие садовой скульптуры, от фигурок гусей до Пресвятой Девы. Было около десяти вечера, но свет в окнах многих домов уже не горел, а кое-где мерцал голубой отблеск экрана телевизора. Я был единственным пешеходом на узком тротуаре, хотя по улице постоянно проезжали автомобили.
Теперь поворот налево, на бульвар Рокавей. Движение здесь было более оживленным, улица почти целиком предназначалась для автомобилей. По обеим сторонам тянулись заправочные станции, стоянки магазинов подержанных машин, автомастерские и тому подобное. Я по-прежнему оставался единственным пешеходом, и странность этого заставила меня осознать, что это я тут чужак, а все, что вокруг – нормальная жизнь. Конечно, я привык к автомобильному движению на Манхэттене, обычно представляющему собой одну огромную дорожную пробку, но на Манхэттене полно и пешеходов. По этому узкому острову все еще ходят на своих двоих, чего не делают больше нигде. Здесь, в Саут-Озон-Парке в Куинсе, находилась окраина реального мира; люди либо разъезжали на автомобилях, либо сидели дома.