Хранители Братства
Шрифт:
– Не получал? Да вы взгляните на мое лицо!
– В суде через три недели? Кроме того, брат Бенедикт, нанесение самому себе увечий – клише в юридической практике.
– Но…
– Далее я утверждаю, брат Бенедикт, – продолжал мистер Гейтс, – что человек, сжегший документы, являлся вашим сообщником, и сделал это по вашей просьбе, потому что вы считали, что эти документы не станут достаточно вескими доказательствами с вашей стороны. И вы умышленно и сознательно солгали, опознав поджигателя, как моего клиента, Фрэнка Флэттери. И, наконец, я утверждаю, брат Бенедикт, что вы не имеете никаких доказательств любых ваших заявлений и не способны опровергнуть мою версию
– Но… – начал я и замолк, хотя никто меня не перебивал. Мне нечего было сказать.
Строгий взгляд мистера Гейтса мигом превратился в добрый и сочувственный.
– Мне очень жаль, брат Бенедикт, – сказал он, – но вы теперь понимаете, как обстоят дела.
– Да, – ответил я.
Мистер Гейтс повернулся к брату Оливеру.
– Я предложил вам посильную помощь, – сказал он, – и сейчас, увидев, на какой уровень подлости способны опуститься эти люди, я стремлюсь помочь вам еще сильнее, чем раньше. Если вы настаиваете, я пойду и представлю наше дело адвокату Флэттери. Но, должен признаться, мне не нравится, когда меня поднимают на смех в кабинете другого юриста.
Я принял решение в пятницу, девятнадцатого декабря, в половине одиннадцатого утра. Не в 10:30 по черно-красным часам Роджера Дворфмана, а в пол-одиннадцатого по старинным часам в скриптории, которые вечно отставали или спешили, так что, возможно, была не совсем половина одиннадцатого. Но решение созрело, и я собирался его придерживаться.
Атмосфера в монастыре вновь сменилась. От унылого застоя и взаимного недоверия мы внезапно перешли к радости воссоединения, длившейся до тех пор, пока мы не выкроили время обдумать наше нынешнее положение. Доверие и братство, может, и вернулись в нашу жизнь, но над монастырем по-прежнему нависал смертный приговор, и угроза была серьезней, чем когда-либо прежде.
Я получил ответ на свое письмо от Ады Луизы Хакстебл из «Таймс». Она заверяла нас в своей поддержке, настоятельно советовала нанять хорошего адвоката и связаться с Комиссией по достопримечательностям, совершенно обоснованно подчеркнув, что она лично ничего не может поделать. К этому времени мы уже поняли, что Комиссия по достопримечательностям нам не поможет, закон нам не поможет, договор аренды нам не поможет, и ни Флэттери, ни ДИМП не собираются нам помогать.
Брат Клеменс продолжал упорно копаться в третьестепенных документах, брат Флавиан рассылал гневные письма своему конгрессмену, в ООН и другим мировым политикам, брат Мэллори вел бой с тенью в калефактории в надежде на реванш с Фрэнком Флэттери, брат Оливер изучал Библию на случай повторной встречи с Роджером Дворфманом, брат Декстер обзванивал родственников и друзей родственников в поисках кого-нибудь, кто мог бы приструнить два вовлеченных в дело банка, а брат Иларий читал четырнадцатитомный роман аббата Уэсли о жизни святого Иуды Безвестного, на случай, если там окажется что-нибудь полезное для нас. Но все эти занятия проходили без воодушевления.
Все нас охватило чувство поражения, и те, кто боролся с ним, уже не пытались спасти монастырь, а просто сопротивлялись собственному унынию.
Другие и вовсе отказались от борьбы. Брат Лео готовил столь роскошные и разнообразные трапезы, словно каждая из них могла стать последней. Брат Сайлас засел в библиотеке, в окружении своих книг. Брат Эли вырезал фигурки, как на картах Таро: висельников, обреченные рушащиеся башни. А брат Квилан слег с простудой, возможно, смертельной.
У нас оставалось двенадцать дней. Но помощь не придет ни от родственников
– Брат Оливер, – сказал я, – мне необходимы двести долларов и разрешение отправиться в Странствие.
Я застал аббата сидящим за трапезным столом в его кабинете. Он поднял на меня изумленный взгляд, все еще погруженный в чтение Второзакония: «Тогда невестка его пусть пойдет к нему в глазах старейшин, и снимет сапог его с ноги его, и плюнет в лице его, и скажет: ‘’так поступают с человеком, который не созидает дома брату своему’’; и нарекут ему имя в Израиле: дом разутого». [63] Брат Оливер уставился на меня сквозь века, явно расслышав мою просьбу с пятого на десятое.
63
Второзаконие, 25:9.
– Да? Странствие? Что? Двести долларов?
– На проезд и прочие дорожные расходы, – пояснил я.
Брат Оливер закрыл книгу, не замечая, что его ладонь осталась меж страниц. Затем открыл ее, убрал руку, снова закрыл.
– Ты покидаешь нас, брат Бенедикт? – Теперь его голос был полон огорчения, но не удивления.
Так ли это? Это не тот вопрос, который больше всего волновал меня сейчас, и я не был готов ответить.
– Не знаю, – сказал я. – Но думаю, что могу помочь спасти монастырь.
– Снова Эйлин Флэттери, – произнес аббат.
– Да, брат.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься в Странствие на Пуэрто-Рико?
– Да, брат.
Брат Оливер отстранился от меня, изучая, словно я мог быть заразным.
– «Да, брат»? Что ты хочешь сказать этим «да», брат?
– Я отправлюсь в Странствие на Пуэрто-Рико, брат Оливер, чтобы поговорить с Эйлин Флэттери лицом к лицу и убедить ее помочь нам.
Брат Оливер задумался. Он посмотрел мимо меня во внутренний двор за окном, и когда снова перевел взгляд на меня, его лицо было глубоко встревоженным.
– Ты уверен, что хочешь это сделать, брат Бенедикт?
– Да, брат.
– Чувствуешь ли ты себя достаточно… эмоционально защищенным? Уверен ли ты, что справишься?
– Нет, брат.
Аббат склонил голову набок, внимательно глядя мне в лицо.
– Нет?
– Брат Оливер, – сказал я, – если честно, я не хочу никуда отправляться. Не хочу снова связываться с Эйлин Флэттери, не хочу морочить сам себе голову, не хочу отказываться от привычного уклада жизни, но у меня нет выбора. Если есть возможность спасти монастырь, то мы должны ей воспользоваться. И сейчас никто не может помочь нам, совершенно никто, кроме Эйлин Флэттери.
– Которая, возможно, не захочет помогать, брат Бенедикт.
– Я знаю. Но она все равно остается нашей последней надеждой. – Я сел напротив брата Оливера, положив локти на стол. – Я думал написать ей письмо, но сомневаюсь, что это сработает. Потому что я догадываюсь, из-за чего она уехала. То, что произошло той ночью, потрясло ее так же сильно, как и меня. Она не хочет даже в мыслях возвращаться к этому и, если получит от меня письмо, то может выбросить его, даже не распечатав. И даже если прочтет, то не ответит; не захочет вновь влезать в это дело.