Хранители Братства
Шрифт:
– Кроме случаев, когда это необходимо, – ответил я.
– А эта поездка была необходима? – Эйлин усмехнулась, но это все еще была маска.
– Ты говорила, что можешь помочь нам сохранить монастырь, – напомнил я.
– Правда? – Несколько секунд она смотрела на меня с тенью улыбки на губах, затем отвернулась.
– Вот почему я приехал, – сказал я.
Ее взгляд снова встретился с моим, внезапно она подалась вперед, напряженная и рассерженная.
– Не строй тут из себя невинную овечку!
Я моргнул.
– Что?
– Ты запал на меня, сукин сын, и ты
– Да, – ответил я.
– Что?
– Я сказал «да».
– Да? И это все, просто «да»?
– Я стал плохо соображать с тех пор, как встретил тебя, – сказал я. – Но это не…
– Ты хочешь сказать, что влюбился в меня? – Эйлин произнесла это с таким пылом, словно метнула копье.
– Влюбился в тебя? Я думаю, я и есть ты, – сказал я. – Маленький отколовшийся кусочек тебя, пытающийся вернуться домой.
– Ты чокнутый, – сказала она. – Ты взгляни на себя, послушай, что ты несешь. Ты же монах в рясе.
– Все это мне нравится не больше, чем тебе, – сказал я.
– Тогда почему ты не исчезнешь из моей жизни?
– Думаешь, я сам не хочу того же?
Мы начали спорить, метая друг в друга свирепые взгляды. И, несмотря на это, я чувствовал, как глупая улыбка дрожит у меня на губах, стремясь проявиться.
Хотя я был ужасно зол на эту глупышку за то, что это она превратила меня в растерянную мямлю, в глубине души я понимал, что это чувство вовсе не гнев. Мой разум был полон подавляемых эмоций, противоречивых, сбивающих с толка, даже пугающих, а гнев стал просто единственным способом выпустить их наружу.
И что-то подобное происходило с Эйлин. Я видел и чувствовал: ее улыбка тоже боролась за свободу появиться на губах, и я ликовал (да простит меня Господь) осознавая это. Гневно ликовал, конечно.
Она заявила:
– Ты портишь мне жизнь, понимаешь ты это?
– Ну, – сказал я, – могу сказать то же самое о тебе. Я был счастлив в своей жизни.
Эйлин наклонила голову, чтобы лучше меня видеть.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что ты была несчастна, – ответил я. – Любой дурак бы это понял.
– И ты приехал сюда ради этого – сказать мне, что я несчастна? – Пыл гнева покинул Эйлин, она оказалась на грани гневных слез.
– Нет, – сказал я. – Я не хотел…
– Зачем ты здесь? Кто тебя звал?
– Монас…
– О, заткнись ты про этот дурацкий монастырь!
– Хорошо, – сказал я и схватил отворот ее халата, чтобы притянуть поближе. И когда Макгаджет вошел объявить, что завтрак готов, монах-отступник вовсю целовал девушку в голубом халате.
Высокую сварливую блондинку, орудующая лопаткой за кухонной плитой, мне представили, как Шейлу Фони, девушку Нила. «Девушка Нила» означало, что Нил никак не мог быть парнем Эйлин. И хотя к завтраку накрыли четыре места, в одном из них чувствовалась некая смутная запоздалость, и я ничуть не удивился тому, что это место предназначалось для меня. Значит, в доме не было других жильцов,
Это имело для меня большое значение. Инстинктивно я гнал прочь мысли о том, что означала та сцена с поцелуями в гостиной, как можно дольше оставаясь на уровне ошеломленного восторга: я счастлив, что поцеловал Эйлин, счастлив, что у нее нет парня. Было совершенно невозможно думать о будущем, поэтому я погрузился в наслаждение настоящим.
Шейла Фони, девушка Нила, пребывала в скверном настроении, прямо противоположном моему радостному. Хотя это казалось скорее чертой ее характера, а не неприязнью, направленной на кого-то из присутствующих. Она дулась, словно ее обругал водитель автобуса, и была слишком поглощена неведомыми проблемами своей жизни, чтобы обращать внимание на монаха в рясе, вдруг оказавшегося за столом. Макгаджет, в свою очередь, игнорировал сварливость своей девушки и считал нас с Эйлин очень забавными. Поглощая огромные порции яичницы, жареной колбасы и английских маффинов, он продолжал бросать на нас косые взгляды и ухмылялся, будто все мы были заговорщиками.
Что касается Эйлин, она выглядела смущенной. Большую часть времени она избегала моего взгляда, завтракая спокойно и невозмутимо, словно решив сохранить достоинство перед лицом какого-то нелепого унижения, но, если наши глаза все же встречались, она краснела, становилась суетливой и неловкой, и в то же время мягкой, как бы тая изнутри.
В то время как я замерзал снаружи. Мы завтракали в большой кухне-столовой, отделанной кафелем, штукатуркой и пластиком, и оснащенной отдельным кондиционером, дышащим холодом, так что моя влажная ряса становилась все более стылой, сколько бы горячей еды я не поглощал.
Посреди завтрака я чихнул. Это дало Эйлин повод взглянуть на меня.
– Что с тобой? Ты весь дрожишь!
– Моя ряса немного влажная, – признался я. – После ходьбы.
– Нил, дай ему что-нибудь переодеться, – попросила Эйлин, – пока мы не съездим в магазин.
– Конечно, – сказал Макгаджет, повернувшись ко мне с приветливой улыбкой. – Прямо сейчас?
– Давайте сперва позавтракаем, – сказал я. – Все не так уж плохо.
Хотя на самом деле я чувствовал тошноту и головокружение, и не был уверен, значит ли это, что я влюблен, или у меня просто начинается грипп. Симптомы казались похожими.
Все вещи Макгаджета оказались мне велики и болтались, как на вешалке. С некоторых пор мне стало небезразлично, как я выгляжу, поэтому я долго примерял разные предметы одежды перед зеркалом на комоде, пока не остановился на красных шортах и белой рубашке-поло, которая выглядела не так уж плохо, если носить ее нараспашку. Прежде чем выйти из спальни, я помедлил минуту-другую, стесняясь показаться.
Но дальше тянуть не имело смысла. Чувствуя себя неуверенно и неловко, я заставил свое полуобнаженное тело переместиться из спальни в гостиную, где Шейла Фони, облаченная в сногсшибательное розовое бикини, раздраженно говорила в телефонную трубку: