Грешные клятвы
Шрифт:
Теперь я хотел, чтобы Восток стал местом, в котором хочется жить.
К тому же, ее сестры скоро переберутся на Восток. Им всем потребуется защита. А значит, Восток просто не может быть нестабильным местом, не после всего, через что им пришлось пройти.
Вывод был очевиден: после смерти отца Востоку нужен будет мир.
Я прочистил горло и окинул взглядом толпу, которая становилась все больше.
Пока Моник говорила, подъехали еще репортеры. Похоже, какая-то из телекомпаний уже вела прямой эфир. Более того, я был уверен, несколько человек с телефонами
Отец, ты ведь тоже это видишь, да? Тебе понравилось то, что она сказала? Или ты в бешенстве?
Я уставился в чащу черных и серебристых микрофонов, протянутых в нашу сторону.
Теперь перевод:
– Спасибо тебе, Моник, – я повернулся к ней и улыбнулся. – Спасибо за твою смелость и честность сегодня.
Она подняла на меня взгляд.
– Это одна из тех причин, по которым я влюбляюсь в тебя.
Толпа ахнула.
Она приоткрыла губы, и все, чего я хотел в этот момент – поцеловать ее.
Соберись. О чем мы вообще говорили? А, точно.
Я снова повернулся к публике:
– Сейчас я стою перед вами не только как Хозяин Горы Востока, но и как мужчина, который верит в видение этой женщины, ее веру в принятие и уважение.
Вспышки камер ловили каждое движение моего лица.
– То, что произошло прошлой ночью, – я выдохнул, – когда из-за свободы слова были отняты жизни, не просто трагично. Это полностью противоречит тем принципам, которые я хочу отстаивать. Это не тот Восток, которым я хочу руководить. Это не тот путь...
Толпа зашевелилась. Кто-то переглянулся, кто-то сжал в руках блокнот. Мои слова начали доходить.
– Это путь старой школы. Но я – новый Хозяин Горы. И пусть я... не всегда был сосредоточен так, как должен был быть, – я сжал зубы, вспоминая, сколько раз упускал бразды правления, угождая Ромео и Шанель.
Я прочистил горло.
– Сейчас я готов действительно служить вам. И заслужить ваше уважение.
Я видел, как некоторые репортеры в первых рядах хотели что-то сказать... но просто не могли раскрыть рта – настолько все это выбивалось из привычной картины.
– Мое видение Востока – не про насилие и страх. Я вижу его другим, местом единства и процветания, – я постарался успокоить дыхание. – Там, где свобода слова – не приговор, а право. Где за слова не убивают, а слушают. Разве не этого хотела моя мать?
Несколько женщин в толпе кивнули. Остальные молчали, ловя каждую фразу. Но именно эти кивки дали мне понять: они увидели в Мони то же, что и я – ту же мягкость и сострадание, что были у моей матери.
А тем, кто не увидел, я просто напомню о ней. И однажды... однажды вы увидите.
Я посмотрел прямо в объектив одной из камер:
–
Мой голос разнесся в тишине, словно удары сердца, достигая каждого, кто стоял передо мной.
– Я хочу править Востоком, где жизни наших детей важнее, чем власть, которую они держат в руках, или цвет их кожи.
Я видел, как мои слова действуют. Черты лиц смягчились, в глазах некоторых мелькнула надежда.
Но все это, красивые слова. Слова, чтобы отсрочить страшные. Дать людям немного света... перед тем, как я опущу их во тьму.
Ну что ж. Пора.
– Но такие перемены не происходят за одну ночь, – мое лицо стало жестче. – Изменения – это путь. Долгий, трудный, требующий верности и решимости.
И этот путь начнется с меня.
Я бросил взгляд на Моник, она смотрела на меня широко распахнутыми, полными любви глазами.
– Мы должны выйти из тени прошлого и принять то, что ждет нас впереди. Должны учиться на ошибках и стремиться все исправить.
Толпа снова загудела.
Скепсис?
Сомнение?
А может, кто-то из них наконец начал видеть то, что вижу я?
– Моя партнерша права, – проговорил я. Звучало немного странно. Потому что на самом деле я был более чем готов объявить прямо сейчас: Моник – моя Хозяйка Горы.
Но она должна быть готова занять это место сама.
Я вернулся взглядом к толпе:
– Те, кто погиб прошлой ночью, заслуживают справедливости. Даже несмотря на то, что слова этих инфлюенсеров были расистскими, омерзительными и отвратительно разочаровывающими.
Несколько репортеров распахнули глаза.
Сердце застучало в бешеном ритме.
– Я не могу простить отца за ту жестокость, что он устроил прошлой ночью... но я могу понять ярость, которая охватила его, когда он прочел эти расистские высказывания.
Очень, блядь, внимательно выбирайте слова, тупые ублюдки. Иначе я поступлю хуже, чем он.
Я уставился в ближайшую камеру, взгляд жег.
– И пока я добьюсь справедливости для семей, потерявших родных, я не потерплю ни одного гребаного слова неуважения в адрес Моник.
Запоминайте. Сегодня она будет не единственной, кто говорит матом.
– Я намерен сделать Восток местом, где каждый будет чувствовать себя в безопасности и с уважением, независимо от расы. А если вам это не нравится... – я указал на ворота. – Восток открыт. У вас есть двадцать четыре часа.
Не устраивает, кого я выбрал? Тогда пошли вы на хуй.
И вдруг, Мони вздрогнула у меня под боком.
Потрясенные, репортеры стояли в полной тишине, обычно к этому моменту они уже наперебой сыпали вопросами и ехидными комментариями, но сейчас словно онемели. Переминались с ноги на ногу, бросали взгляды друг на друга, держали ручки наготове, но никто так и не сделал ни одной пометки.