Грешные клятвы
Шрифт:
Но я знала – это ничего не изменит.
И все же… он явно хотел понять, что такого произошло между мной и его отцом, что я так резко изменила мнение.
Как им это объяснить? Это слишком… черт побери, слишком много всего.
Чен кивнул:
– Согласен с Лэем. Нам нужно объяснение.
– Ну что ж… начнем с одеколона моего отца, – выдохнула я. – Именно с этого все началось.
Лэй удивленно распахнул глаза:
– Одеколон
– Когда я была маленькой, у него было два флакона, которых мне никогда не позволяли касаться. Он держал их на верхней полке в шкафчике ванной, как сокровища. – Я опустила руки на колени. – Один, из прозрачного стекла, с теплой янтарной жидкостью внутри и изящной надписью на этикетке. А второй, темный, почти черный флакон, с острыми гранями… и его этикетка еле читалась при тусклом свете, будто это был какой-то секрет.
Чен скривился, не понимая:
– И какое отношение эти два флакона вообще имеют к…
– Тихо, пусть говорит, – твердо сказал Лэй, не сводя с меня глаз. – Продолжай, Мони.
– Я обожала первый одеколон отца. Он пах свежим цитрусом и сандалом, с легкими нотками лаванды. – В этот момент я почти почувствовала тот аромат. – Когда он обнимал меня перед работой, запах оставался на моей одежде, и…
Улыбка скользнула по моим губам, неожиданная и теплая:
– И… эм… в школе я иногда нюхала рубашку и начинала улыбаться. Будто это был невидимый плащ, защищающий меня от всего плохого в мире.
Я слегка кивнула, словно подтверждая самой себе:
– Он всегда пользовался ими, даже когда шел в церковь.
Лэй приподнял брови:
– А второй?
– Он обжигал нос. – От одного воспоминания я обхватила себя руками. – Там был… такой мускусный запах, с горечью. Будто взяли неспелый фрукт, забыли его на жаре, а потом добавили крепкие пряности.
Пока я говорила об этом тяжелом запахе, он будто начал оживать в воздухе – плотный, темный, словно туман, закручивающийся перед самым моим лицом.
Хватит. Не делай этого снова. Это не по-настоящему. Помни. Этого запаха здесь нет.
Но он все равно вползал в память, впивался в горло, скручивал желудок.
– Мой отец пользовался этим одеколоном, когда исчезал на часы. – Я покачала головой. – В детстве я вообще не понимала, что происходит. Мама волновалась… злилась… особенно в те ночи, когда он вообще не возвращался домой. Иногда по несколько дней.
Я сглотнула.
– Я тогда не знала, что все дело в бабах и азартных играх. У нас в семье никто не говорил об этом вслух. Мама молчала. Отец – тоже. И… это молчание передалось нам, дочкам. Мы не задавали вопросов. Просто сидели в этой тишине.
– Папа. Мама. Сестры. Я. Не выносимая тишина.
Этот чертов запах снова навис над головой, просочился в нос, давил, душил. Не давал дышать.
– Потом мама
Глухая боль сжала грудь изнутри.
Блядь. Почему я вообще начала с этого? Зачем вообще заговорила об этом сраном одеколоне?
Я сидела в оцепенении, сама не понимая, куда веду этот разговор.
Лэй положил свою большую ладонь на мою.
– А потом?
– Джо позвонила и попросила вернуться домой. Сказала, что отец плохо справляется с уходом за мамой. – Я разжала объятие, в котором держала саму себя, и сжала руку Лэя крепче. – Я вернулась, думала, останусь на месяц-два… ну… возьму академический отпуск, но…
Дак, Ху и Чен смотрели на меня, как на телевизор.
– Что? – спросил Лэй.
– Папа снова начал пользоваться тем сраным одеколоном – тем, отвратительным. – Я отвернулась к окну и стала смотреть, как за стеклом мелькают улицы Востока. – Мы готовили ужин, смеялись, сидели всей семьей за столом, и все было… хорошо. А потом… папа шел в душ, надевал красивые вещи и выливал на себя этот вонючий одеколон, ломая к черту все. Он не давал нам быть счастливыми… быть красивыми.
В груди будто что-то сжалось, все то горе, которое я столько лет пыталась вытолкнуть из себя, вернулось одним ударом.
Блядь.
Мой взгляд скользил по богатым оттенкам синего, покрывавшим каждый угол. На ветру трепетали флаги и баннеры с символами и письменами. С дверей и балконов свисали фонари – яркие, цвета индиго.
Через приоткрытое окно в салон проникал тонкий запах благовоний… но даже он не мог перебить зловоние отцовского одеколона, которое все еще въедалось в меня.
– Потом это стало происходить каждую пятницу. – Голос был ровный, но внутри все горело. – Он обливался этим одеколоном и мчался в казино к своей новой бабе… а возвращался только в воскресенье вечером – усталый, пустой, без гроша.
Я крепче сжала руку Лэя.
– Я ничего не говорила маме. А что бы я сказала? Дочь – взрослой женщине. Жене. Она ведь все видела и знала. Но молчала. А я молчала вместе с ней.
Каждый раз, как он уходил… в квартире оставался этот мерзкий запах. И сколько бы я ни драила, сколько бы ни проветривала – он никуда не уходил.
Я продолжала смотреть в окно. Смотреть вперед. Потому что повернуться к ним… я просто не могла.
Куда ни глянь, повсюду оттенки синего. От насыщенного королевского до прозрачного, почти небесного. Вся улица дышала этим цветом.