Грешные клятвы
Шрифт:
Моник сглотнула.
– Но давайте копнем глубже.
Я моргнул, ошарашенный.
Серьезно? Еще не все?
– Уже по прошлой ночи видно, что ждать теплого приема не стоит, – сказала она, снова подняв палец вверх. – Но усвойте одну вещь. Вы можете крушить мою репутацию, принижать мои заслуги, ставить под сомнение мои намерения. Но вы не сможете заставить меня замолчать… или уйти с Востока.
Ах вот как? Значит, теперь ты поняла, что ты по-настоящему
Я чуть язык не прикусил, чтобы не облизнуться от этой мысли.
По толпе прокатился гул, ее дерзкий вызов завис в воздухе, как разряд перед бурей.
Репортеры ожили: ручки застучали по бумаге, перья скребли в едином ритме, превращаясь в шумной какофонию.
– И второе, – продолжила Моник, – хотя я не могу официально говорить от имени Хозяина Горы… я знаю, что он уже предпринимает шаги, чтобы обеспечить безопасность журналистов и инфлюенсеров, которые выражают несогласие… со мной и с проводимой политикой.
Я пробежался взглядом по толпе.
Злости не было. Кто-то выглядел печально. Кто-то – в полном ахуе.
Они просто не привыкли к такой честности. Особенно от кого-то, стоящего наверху Четырех Тузов.
А Моник определенно показала, что теперь – она там.
И снова всплыло это слово: доверие.
Никогда бы не подумал, что доверие – это часть любви. Но сейчас… я учусь.
И знаешь что? Я рад, что поверил ей. Востоку это было нужно. Мне это было нужно.
А вот Чен, тем временем, начинал закипать.
Кулаки то сжимались, то разжимались. Взгляд метался между Моник и толпой. Лицо покраснело, лоб нахмурен, тело напряжено, будто вот-вот рванет вперед.
Нервы у него были на пределе.
Если он не взорвется прямо здесь, то точно рванет по дороге обратно во дворец. Скорее всего, по дороге Моник и Чен сцепятся.
Но я буду на ее стороне.
Теперь я знал, что она была права, что высказалась. Так же, как когда-то поступала моя мать. И так же, как я любил мать за ее стойкость и чувство справедливости, так же теперь любил и Моник.
В ней я увидел продолжение того, что, как думал, умерло вместе с матерью. Наследие силы. Смелости. И безжалостной, упрямой борьбы за то, что правильно.
Я просто стоял рядом, с сердцем, распираемым от гордости и любви, и знал: какими бы ни были испытания впереди, ее дух, ее присутствие – это именно тот свет, которого нам всем так не хватало.
– И еще, – голос Моник стал чуть громче, перекрывая растущий шепот заинтересованных голосов, – уважение работает в обе стороны. Я намерена уважать каждого из вас ровно так же, как ожидаю уважения в ответ. Не только к себе, но и к моим сестрам.
Чен ахнул. Дак выругался сквозь зубы.
Эта фраза выбила репортеров из колеи.
Я напрягся.
С
А Восток не терпит чужих. И не признает непрошеных гостей.
И вдруг, шквал вопросов. Волна, захлестнувшая разом.
– Ваши сестры тоже с Запада? – выкрикнул кто-то.
– Нет, – покачала головой Моник. – Я вообще не с Запада. И даже не из Парадайз-Сити.
Вспышки засверкали ярче.
– Сестры?! – рявкнул другой. – Сколько их?
– Кто они такие и какую роль играют в ваших планах по Востоку?! – перекрывая всех, закричал третий.
– Можете уточнить, как ваша семья повлияет на внутреннюю политику Востока? – добавил еще один.
Ладно. Хватит.
Я заговорил резко, быстрее, чем она успела раскрыть рот:
– Вопросов больше не будет!
Мгновенная тишина.
Некоторые репортеры застынули с поднятыми ручками.
– Однако, – я окинул их мрачным взглядом, – мне тоже есть что сказать.
Чен издал сдавленный хрип, будто у него случился мини-приступ.
Глава 16
Время встряхнуть Восток.
Лэй
Теперь настал мой черед укрепить ту почву, которую Моник уже застолбила своими дерзкими словами.
Просто схватить ее и увести, значило бы не поддержать ее, не проявить уважения.
Я посмотрел на всех вокруг. Чувствовал, как у толпы бьется общее напряженное сердце. Это уже было не просто спонтанное выступление перед прессой – это становилось поворотным моментом, способным переписать будущее Востока.
Я не знал, специально ли Моник оставила мне лазейку, возможность публично оправдать убийство моего отца, но я ей воспользуюсь.
Я давно понял: просто убить его из-за Ромео и Шанель – недостаточно. Восток бы этого не принял. Поднялся бы бунт. И, скорее всего, все закончилось бы концом «Четырех Тузов».
Те бесконечные недели, что я провел, выслеживая отца, сердце мое онемело . Мне было плевать на последствия. Хоть бы Восток обратился в пепел, хоть бы весь мир сгорел к черту, я бы все равно сидел рядом с телом Шанель и смотрел в ее безжизненное лицо.
Но потом появилась Моник. И в этих невероятных глазах я нашел не только любовь... я нашел силу.
Она стала моим якорем в этом шторме мести и горя. Через нее мир снова наполнился красками, поверх той серой, бездушной палитры утраты.