Грешник

Мартел Матильда

Теперь я вернулась, охваченная отчаянием, которому не могу дать названия.

Мои каблуки стучат по мраморному полу, когда я вхожу, звук эхом отдается в пустом нефе. На алтаре мерцают свечи, отбрасывая длинные тени, которые танцуют по основанию креста. В церкви пахнет ладаном и дождем, древним деревом и произносимыми шепотом молитвами.

Я замечаю его возле ризницы, силуэт его широких плеч вырисовывается на фоне витражного стекла. Он оборачивается на звук моего приближения, на его лице появляется удивление, прежде чем

он маскирует его священнической озабоченностью.

— Катерина, — говорит он, осторожно произнося мое имя на своих губах. — Ты промокла насквозь.

— Мне нужно признание, — говорю я, вода капает с моих волос на пол. — Пожалуйста.

Его колебание короткое, но безошибочное. — Конечно.

Он ведет меня к исповедальне, его шаги размеренны и неторопливы, словно он идет туда, куда, как он знает, ему не следует. Я проскальзываю на место для кающихся; деревянная скамья холодит кожу сквозь мое мокрое платье. Резная решетка между нами дробит его лицо на осколки теней и света.

Я слышу, как он устраивается по другую сторону, шорох его одежды, мягкий выдох. Между нами повисает молчание, тяжелое от всего, что я пришла сказать.

— Прости меня, отец, ибо я согрешила, — наконец шепчу я, знакомые слова ощущаются чужими на моем языке. — Прошла неделя с моей последней исповеди.

— Что тебя беспокоит, дитя мое? — Его голос теперь другой — официальный, отстраненный, голос Отца Моретти, а не Нико.

Я закрываю глаза, дождевая вода стекает по моей шее, как слезинки. — За меня решается моя жизнь, — говорю я. — Прошлой ночью я узнала, что выхожу замуж. Через шесть недель.

— Брак — это священное таинство, — отвечает он, хотя что-то в его тоне дрогнуло.

— Не этот. — Мои пальцы касаются деревянной решетки, разделяющей нас. — Мой отец договорился о нем с семьей Романо. Я выхожу замуж за Энтони.

Его резкий вдох говорит мне, что он знает это имя, знает, что оно означает в нашем мире. Репутация Романо выходит за пределы закрытых дверей исповеди.

— Понятно, — осторожно произносит он. — И это беспокоит тебя, потому что...

— Потому что я никогда не полюблю его. — Мой голос срывается. — Я не могу любить его, когда уже встретила мужчину, которому принадлежит мое сердце.

В исповедальне внезапно становится душно, она слишком мала, чтобы вместить вес моего признания. Сквозь решетку я вижу, как Отец Нико наклоняется вперед, его лицо теперь ближе, его глаза ищут мои в полумраке.

— Катерина, — говорит он, мое имя звучит предупреждением, мольбой. — Ты должна верить в Божий план для тебя. Эти чувства... они могут пройти. Молитва и размышления приведут тебя к принятию.

Но в его голосе есть что-то еще — дрожь, неуверенность, которая выдает его слова. Его пальцы вцепляются в край перегородки, костяшки побелели от напряжения.

— А у вас они тоже пройдут? — Спрашиваю я, осмелев теперь, когда мне больше нечего терять. —

Эти чувства?

— Дело не во мне, — настаивает он, но его взгляд опускается туда, где моя рука лежит на решетке, всего в нескольких дюймах от его руки. — Я не должен этого слушать. Ни как твой духовник, ни как...

— Мне просто нужно сказать это один раз, — перебиваю я, наклоняясь ближе, пока мой лоб почти не касается деревянной перегородки между нами. — Только один раз, и тогда я оставлю тебя в покое. Я выйду замуж за Энтони и исчезну из твоей жизни, если это то, чего ты хочешь.

Его дыхание учащается, это видно по тому, как поднимается и опускается его грудь. — Катерина, пожалуйста...

— Я люблю тебя. — Слова повисают в воздухе между нами, безвозвратно. — Я молюсь каждую ночь, чтобы Бог привел тебя ко мне. Что Он укажет нам обоим путь.

Наши пальцы соприкасаются через решетку, едва заметный контакт, электрический и запретный. Его рука дрожит в моей.

— Ты не можешь говорить такие вещи, — шепчет он, но не отстраняется. — Я священник. Я дал обеты.

— Я собираюсь принести клятву мужчине, который приводит меня в ужас, — говорю я, и правда обжигает мне горло. — Мужчина, чей бизнес — насилие, и от прикосновения к которому у меня мурашки бегут по коже. Это Божий план для меня?

Глаза Отца Нико закрываются, на его лице отражается боль. Когда они снова открываются, что-то меняется в их синей глубине — решимость тает по краям.

— Это признание не принесет отпущения грехов, — говорит он грубым голосом. — То, о чем ты просишь... то, что ты чувствуешь...

— Я ни о чем не прошу, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это ложь. — Мне просто нужно, чтобы ты знал, прежде чем я пойду к алтарю. Прежде чем ты станешь тем, кто благословит союз, который уничтожит меня.

Его пальцы обвиваются вокруг моих сквозь решетку, жест настолько интимный, что у меня перехватывает дыхание. На одно подвешенное мгновение мы остаемся такими — связанными, но разделенными, желание и долг борются в священном пространстве между нами.

Затем он отдергивает руку, словно обжегшись, и резко встает. От резкого движения скрипит дверца исповедальни.

— Иди домой, Катерина, — говорит он напряженным голосом. — Молись о ясности. О силе.

— О чем ты будешь молиться, Отец? — Я спрашиваю.

Он не отвечает, но взгляд в его глазах, прежде чем он отворачивается, говорит мне все, что мне нужно знать. Это не конец. Что бы ни существовало между нами — эта невозможная, запретная связь — имеет слишком глубокие корни, от которых нельзя просто так уйти.

Я выхожу из исповедальни в пустую церковь, моя мокрая одежда прилипает к коже, но теперь я чувствую себя по-другому — легче, как будто, сказав правду, я сняла какое-то невидимое бремя. Снаружи прекратился дождь, оставив мир чистым и сверкающим под уличными фонарями.