Грешник
Шрифт:
Когда наши взгляды встречаются в переполненном зале, между нами проходит что-то электрическое — ток узнавания, общих секретов. Я отвожу взгляд первой, занимаясь бумагами, которые не требуют моего внимания.
Часы проходят в мелькании лиц и имен, проверке списков и раздаче номеров. В зале становится тепло от тел и разговоров. Я объясняю процесс молодой матери, когда чувствую его присутствие позади себя.
— Извините, — говорит он, его голос звучит у самого моего уха, когда его рука легко ложится мне на поясницу, слегка отводя меня
Его прикосновение обжигает сквозь тонкую ткань моей блузки. Пять пальцев, растопыренных чуть выше изгиба позвоночника, задерживаются на мгновение дольше, чем необходимо. Когда он уходит, я ощущаю его отсутствие как физическую силу.
Молодая мать все еще говорит, но я потеряла нить ее слов.
— Извините, — говорю я, — не могли бы вы повторить?
В полдень кто-то приносит пиццу для волонтеров. Мы собираемся на кухне, бумажные тарелки балансируют на коленях и примостились на столешнице. Я оказываюсь рядом с отцом Моретти, наши плечи почти соприкасаются в переполненном пространстве.
— Ты сегодня была просто находкой, — говорит он достаточно тихим голосом, чтобы слышала только я. — Я не знаю, как мы справлялись с этими мероприятиями до того, как ты начала работать волонтером.
— Я уверена, ты прекрасно справлялся, — отвечаю я, но от его слов в моей груди расцветает удовлетворение.
Миссис Абернати, вдова лет семидесяти с ясными глазами и более острым язычком, наклоняется к нам через стол. — Боже мой, отец, я не видела, чтобы ты так улыбался со времен Пасхальной мессы. — Она подмигивает мне. — Эта юная леди творит чудеса с нашим серьезным священником.
Я смеюсь, нервный звук, который кажется слишком высоким в моем горле. — Миссис Абернати, вам мерещится.
— О, может, я и старая, но мои глаза работают просто отлично. — Она постукивает себя по носу. — Отец, эта юная леди заставит тебя забыть свои клятвы, если ты не будешь осторожен.
На кухне воцаряется тишина. Кто-то кашляет.
Смех отца Моретти снимает напряжение — глубокий, теплый звук, который, кажется, исходит из глубины его груди. — Я думаю, мои клятвы в безопасности, миссис Абернати, но я ценю твою заботу о моей бессмертной душе.
Все смеются, и момент превращается в очередную шутку на счет священника. Но под столом у меня дрожат руки. И когда я смотрю на отца Моретти, улыбка не достигает его глаз.
Мы возвращаемся к работе, но что-то сдвинулось. Теперь каждое мимолетное столкновение, каждое случайное касание рук, когда мы оба тянулись к одной коробке, обрело вес после слов миссис Абернати. То, что было невысказано, теперь повисло в воздухе между нами, признанное даже в своем отрицании.
— Ты можешь помочь мне со складом? — спрашивает он ближе к вечеру, когда большинство волонтеров расходятся и последние получатели выходят со своими коробками с едой.
Я следую за ним по узкому коридору в ту же комнату, где несколько дней назад мы работали вместе в промокшей
— Нам нужно провести инвентаризацию того, что осталось, — говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. — Для поездки в следующем месяце.
— Конечно.
Мы считаем банки и коробки в тишине, моя ручка царапает по бумаге, пока я записываю цифры. Пространство между нами кажется напряженным, опасным.
— Насчет того, что сказала миссис Абернати... — начинает он.
— Она просто одинокая пожилая женщина, которая смотрит слишком много мыльных опер, — перебиваю я, стараясь придать своему голосу легкость. — Никто не воспринимал ее всерьез.
Он кивает, но его глаза — эти пронзительные голубые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь — говорят совсем о другом. — И все же я бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя неловко.
— Все в порядке, — лгу я.
— Хорошо. — Он возвращается к пересчету коробок с макаронами, его плечи под футболкой напряжены. — Потому что ваша помощь здесь бесценна. Я имею в виду, для прихода.
— Я рада помочь. — Я колеблюсь, затем добавляю: — Церковь кажется мне... чем-то вроде дома.
Что-то в выражении его лица смягчается. — Я понимаю это чувство.
Мы заканчиваем инвентаризацию в тишине, но теперь это тишина другого рода — скорее созерцательная, чем напряженная. Когда мы выходим из кладовки, солнце начинает садиться, отбрасывая длинные тени на пустой приходской зал.
— Мне пора, — говорю я, беря сумочку. — Папа ждет меня к ужину.
Отец Моретти кивает. — Конечно. Пожалуйста, передайте от меня привет вашим родителям.
Я почти смеюсь при мысли о том, чтобы передать благословение священника моему отцу, на руках которого больше крови, чем святой воды. Вместо этого я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Катерина, — зовет он меня вслед, и его голос эхом отдается в пустом зале.
Я оборачиваюсь.
— Спасибо тебе, — просто говорит он. — За все, что было сегодня.
В его словах есть многослойность, смысл, который я одновременно стремлюсь понять и боюсь признать. Я слегка улыбаюсь и выскальзываю в сгущающиеся сумерки, чувствуя на себе его взгляд еще долго после того, как за мной закрываются двери церкви.
В тишине машины я прижимаюсь лбом к рулю и шепчу молитву — не о силе, руководстве или прощении, а о понимании того, что растет между нами, этой опасной, невозможной связи, которая больше похожа на судьбу, чем на грех.
Дорога домой размывается в уличных фонарях и тенях. Я едва замечаю знакомые повороты улиц Бруклина, мой разум все еще заперт в той кладовке с ним — то, как его голос становится глубже, когда он произносит мое имя, как лампы дневного света выхватывают серебристые пряди в его темных волосах.