Грешник
Шрифт:
Катерина проскальзывает внутрь, как видение, ее силуэт четко вырисовывается на фоне угасающего янтарного света. Коробка в ее руках прижимается к груди, заставляя спину слегка выгнуться, когда она уравновешивает ее вес. Мой пульс стучит под воротником, по шее поднимается жар.
— Отец Моретти, — говорит она шепотом, который каким-то образом заполняет сводчатое пространство, огибая колонны и находя меня. — Надеюсь, я вам не помешала.
— Вовсе нет, — отвечаю я, мои ноги уже несут меня к ней, влекомые каким-то невидимым течением. — Позволь мне помочь тебе.
Сегодня
— Еще несколько вещей из шкафа моей матери, — объясняет она, ставя коробку на скамью. Ее тонкие пальцы касаются полированного дерева. — В последнее время она увлекается минимализмом.
Я киваю, прекрасно зная, что «минимализм» Марии Бенетти, скорее всего, предполагает замену дизайнерской одежды прошлого сезона на одежду нынешнего. Бенетти ничего не делают наполовину — особенно когда дело касается красоты.
— Ваш вклад всегда ценится, — говорю я, сохраняя то, что должно быть профессиональной дистанцией. Однако мое тело предает меня, когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от кожи Катерины.
Катерина движется к вотивным свечам, ее бедра покачиваются под темной джинсовой тканью при каждом неторопливом шаге. Она достает из кармана хрустящую двадцатку, пальцы задерживаются на потертой коже, словно прикасаясь к воспоминаниям. — Я хочу зажечь свечу за свою бабушку, — говорит она медовым от горя голосом. — Сегодня прошло три года.
Я смотрю, как она опускается на колени, ткань ее джинсов туго натягивается на бедрах. Ее спина изгибается в мольбе, совершенной дугой преданности, от которой мой воротник внезапно становится тугим. Ящик для пожертвований принимает ее подношение с металлическим вздохом. Когда она берет тонкую свечу между пальцами, я ловлю себя на том, что заворожен изяществом ее руки, тем, как заметно трепещет пульс на запястье. Пламя переходит от одной свечи к другой — интимный огненный поцелуй, который освещает впадины ее скул, придавая ей золотистый оттенок.
То, что происходит дальше, разворачивается как в замедленной съемке. Когда Катерина поднимается, ее кашемировый рукав — мягкий, как грех, — задевает одну из высоких свечей в колонне. Он раскачивается, затем с ужасающей грацией опрокидывается. Горячий воск, прозрачный и блестящий, как пот, стекает вниз ручейками, которые плещутся в опасной близости от вышитого алтарного полотна — нитей, которые пережили столетия и были привезены из Италии.
— Нет! — выдыхает Катерина, бросаясь вперед с голыми руками, растопырив пальцы, словно молясь.
Я бросаюсь к ней, хватая за запястья, прежде чем она успеет обжечься. Жар разливается между нами, когда мои пальцы обхватывают ее тонкие косточки. — Не трогай, — предупреждаю
Ее пульс учащается под моими кончиками пальцев, как неистовая колибри, пойманная в ловушку под тонкой, как шелк, кожей. Мне следовало бы сейчас отступить, но я не делаю этого. Моя хватка смягчается, но остается прежней, большой палец бессознательно касается синеватой впадинки на ее запястье, где от моего прикосновения учащается сердцебиение.
— Мне так жаль, — шепчет она, глядя на меня своими карими глазами, которые, кажется, хранят в себе все оттенки осени — янтарные кольца, растворяющиеся в зеленых, как мох, глубинах. Ее ресницы отбрасывают пушистые тени на раскрасневшиеся щеки. — Я чуть все не испортила.
— Все в порядке, — уверяю я ее, внезапно осознав, насколько мы близки, жар ее тела просачивается сквозь мою сутану, как лихорадка. — Никто не пострадал.
Ее дыхание теплое на моем лице, слегка пахнущее корицей и чем-то более темным, вроде вишни, пропитанной вином. В мерцающем свете ее губы слегка приоткрываются — розовые, пухлые и блестящие, — и я невольно подаюсь вперед, словно меня тянет какая-то сила, которой я годами учился противостоять. Мое тело предает меня с каждым ударом сердца.
Нас разделяют всего несколько дюймов, достаточно близко, чтобы почувствовать вкус воздуха, который она выдыхает, когда колокол в доме священника отбивает час, его глубокий резонанс разбивает момент, как витражное стекло. Я отшатываюсь, реальность рушится вокруг меня с каждым раскатистым ударом, эхом отдающимся в моих костях.
Я отпускаю ее руки, как будто они обожгли меня, кончики моих пальцев все еще горят при воспоминании о ее пульсе. Что я делаю?
— Иди домой, Катерина, — говорю я резче, чем намеревался, отступая назад, пока холодная мраморная ограда алтаря не прижимается к моей спине, становясь барьером святости между нами.
На ее лице вспыхивает боль — багровый румянец поднимается к горлу, расширяющиеся зрачки кажутся черными на фоне осенне-карих — прежде чем она берет себя в руки, прикусывая нижнюю губу. Она кивает один раз, тонкие пальцы дрожат, когда она берет свою сумочку из мягкой, как масло, кожи. Я смотрю, как она идет по проходу, ритмичный стук ее сапог на каблуках по древнему камню отдается эхом, как метроном, отсчитывающий грехи. Каждый шаг уводит ее все дальше от меня, но невидимая нить между нами натягивается только туже.
У тяжелой дубовой двери она останавливается, оглядываясь через одно из кремовых кашемировых плеч, ее волосы падают темным каскадом, в котором отражается угасающий свет свечей.
Наши взгляды встречаются через просторы церкви — шестидесяти футах священного пространства, заряженного светским электричеством, — и я знаю, что она видит именно то, что я пытаюсь скрыть под своим воротником: что я не могу отвести взгляд, что мой взгляд следует за ней, как человек, умирающий от голода в пустыне, следует за миражом. Я остаюсь застывшим, статуя среди мраморных святых, чьи слепые глаза осуждают меня из своих ниш, когда она выскальзывает в бруклинскую ночь.