Грешник
Шрифт:
Шесть недель до того, как я стану миссис Романо. Шесть недель на то, чтобы найти выход из безвыходной ситуации.
Когда я оглядываюсь на церковь, я вижу Отца Нико, стоящего на ступеньках и наблюдающего за мной. Даже с такого расстояния я чувствую исходящий от него конфликт — священник и человек, воюющие в одной душе.
Я поднимаю руку в легком взмахе, прежде чем отвернуться. Сегодня вечером, я посеяла семя правды между нами. Теперь посмотрим, что из него вырастет — спасение или грех, я больше не вижу разницы.
Глава 7
Нико
Я
Это было две недели назад. Сейчас я брожу по улицам Бруклина с пустотой в груди, которую молитва не может заполнить.
Сегодня я замечаю ее на другой стороне улицы, в ее темных волосах отражается послеполуденное солнце. Мое сердце подпрыгивает, прежде чем я успеваю напомнить ему о его долге. Я поднимаю руку в неуверенном жесте приветствия, но глаза Катерины расширяются от узнавания, прежде чем она резко сворачивает в бутик и исчезает за витринами с дорогими платьями. Платья, которые она, возможно, рассматривает для свадьбы, мне невыносимо представить.
Отказ ранит сильнее, чем следовало бы. Сильнее, чем должно.
Воскресная месса становится упражнением в сдержанности. Я ищу ее лицо среди прихожан и нахожу ее сидящей рядом с матерью в третьем ряду. Когда наши взгляды встречаются во время проповеди, она отводит взгляд с тщательно скрываемым выражением лица. Позже, когда Мария Бенетти подходит ко мне с Катериной на буксире, я протягиваю руку в знак приветствия.
— Отец Моретти, — тепло говорит Мария, — ваша проповедь о верности — это как раз то, что моей дочери нужно было услышать перед свадьбой.
Катерина стоит рядом с матерью, опустив глаза. — Да. Очень проницательно, Отец.
Ее голос отрывистый, официальный. Ушла страстная женщина, которая сидела напротив меня в исповедальне, ее заменила эта далекая незнакомка, которая едва может смотреть на меня.
— Катерина, — говорю я, не в силах сдержаться, мой голос срывается на слогах ее имени. — Ты поможешь с гастрономом в эти выходные? Сестра Агнес упомянула, что не видела тебя несколько недель.
— Я удалила свое имя из списка, — отвечает она, по-прежнему не встречаясь со мной взглядом, ее тонкие пальцы крутят золотое распятие на шее, пока на цепочке не остается тонкий красный след. — Мои... приготовления к свадьбе сейчас отнимают у меня много времени.
Ее мать сияет, не обращая внимания на возникшую между нами напряженность, ее покрытые лаком ногти собственнически покоятся на плече Катерины. — Семья Романо ожидает, что все будет идеально. Ты понимаешь, Отец.
Я киваю, хотя понимание — это самое далекое от того, что я чувствую. Мой воротник, кажется, натягивается, белая полоска прижимается к горлу, как бескровная рана. — Конечно. Пусть Бог благословит ваши
Эти слова на вкус как пепел у меня во рту.
Проходят дни. Я одержимо проверяю список волонтеров, надеясь снова увидеть ее имя. Я заметил, что теперь она посещает только мессы, которые проводит Отец Доннелли, пожилой священник, который проводит ранние утренние службы. Она систематически удаляет себя из моей жизни, одно преднамеренное отсутствие за раз.
И чем больше она отдаляется, тем больше я жажду ее присутствия.
Ночи начинают мучить меня. Я лежу без сна в своей строгой спальне в доме священника, тени тянутся по стенам, освещенным тусклым светом луны. Мой взгляд прикован к торжественно висящему наверху распятию, в то время как стыд и желание ведут внутри меня бесконечную битву. Клятвы, которые я когда-то принимал как источник утешения, теперь кажутся тяжелыми цепями, привязывающими меня к пути, в котором я сомневаюсь. Воспоминание о признании Катерины витает в памяти, как призрак — ее голос такой уязвимый, дрожь, пронзившая всю мою душу, и мимолетное прикосновение ее пальцев к решетке исповедальни, от которого у меня по спине пробежали мурашки.
— Прости меня, — бормочу я в темноту, мой голос едва слышен, когда моя рука проникает под простыни, пальцы сжимаются вокруг моей растущей потребности. Я закрываю глаза, позволяя образу Катерины расцвести за моими веками — ее мокрые от дождя волосы каскадом падают на нежное лицо, обрамляя эти пленительные карие глаза, которые смотрели на меня с таким сильным желанием, что оно пронзило мою защиту. Моя хватка усиливается, поглаживая в ритме, отражающем биение моего сердца, каждое движение приближает меня к краю. Мое тело реагирует такой первобытной потребностью, такой необузданной, что пугает меня до глубины души, ощущения нарастают, пока не требуют разрядки в порыве всепоглощающего удовольствия.
В эти моменты я представляю электрическое ощущение ее кожи под моими кончиками пальцев, упругой и манящей. Я представляю волнующую тяжесть ее тела, прижатого к моему, и вкус ее губ, когда они сливаются с моими. Мои фантазии, не тронутые настоящей близостью, представляют собой мощную смесь невинности и необузданного желания, созданную из фрагментов страстного желания и тяжелого покрова вины. После этого стыд становится невыносимым. Я падаю рядом со своей кроватью, утыкаясь лбом в сцепленные руки, поглощенный пылом моего собственного творения.
— Укажи мне путь, — умоляю я Бога. — Если это испытание, дай мне силы пройти его. Если это что-то другое... дай мне знак.
На следующее утро я открываю свой требник и нахожу страницу, отмеченную знаменитой цитатой святой Екатерины Сиенской:
— Человеческое сердце привлекает любовь. — Мои пальцы дрожат, когда я провожу пальцем по имени, так похожему на ее. Совпадение, говорю я себе.
Но потом я вижу ее повсюду — в листьях орешника, которые стелются над ступенями церкви, в сборнике итальянских стихов, который кто-то оставил в приходской библиотеке, в нежном аромате жасмина, который доносится из исповедальни, где она когда-то сидела.