Добронега
Шрифт:
— А вдруг мне это сказал кто-нибудь, и я решила воспользоваться?
— Не болтай, — повторил Эймунд. — Легкомысленная ты бываешь порой, я даже диву даюсь. Как в тот раз, с племянником Олофа. Чуть все не раскрылось. Кто бы мог подумать — бабу послать на такое дело. Как ее? Эльжбета? Эржебет?
— Эржбета.
— Будто верных людей не стало.
— Вернее Эржбеты никого нет. Не сомневайся.
— Вернее-то может и нет. Но как ей это удалось — неизвестно. Парень был очень крепкий. Оно правда, что Неустрашимые сразу о тебе узнали. Но все равно глупо.
— Что тебе сказал Святополк?
Эймунд помолчал
— Брат твой менее легкомысленный, чем ты. Он сразу понял, что к чему, и ухватил главное. Понял, что пока есть Борис, толку не будет. Колебался недолго.
— Я бы тоже недолго колебалась. Борис меня два раза чуть не погубил. Гаденыш. Пьяница.
— Бориса я все-таки возьму на себя. Ты не вмешивайся.
— Я и не собиралась. Я вообще против всего этого. Я не люблю, когда людей убивают, когда их можно просто спрятать подальше.
— Сына князя не спрячешь. Да и хлопот много. Помнишь главное правило? Неустрашимые действуют так, чтобы их потом ни в чем нельзя было обвинить. Хорошо, что Борис с войском идет. В Киеве к нему было бы не подступиться. А в чистом поле много чего можно придумать. Я уж придумал.
Мария поворочалась, изменила положение, и положила голову на грудь Эймунду.
— Что же ты придумал? — спросила она нехотя.
Слушая у ставни, Хелье несколько раз облился холодным потом. Неровное мычание, вскрик, опять мычание, вздохи. Разговор. Нужно было уйти, уехать, никогда больше не возвращаться в Киев, затаиться в глуши. А то и в Корсунь махнуть, или в Константинополь. Но он продолжал слушать, кусая губы до крови, морщась, дрожа от ненависти и растерянности. Недоумение его росло. Нет, подумал он, дело не в том, что она такая. Она вовсе не такая. Это этот мерзавец такой, а она ему подыгрывает. Со мной было бы по-другому. Она не падшая, не пропащая, она хорошая, но ее развратили, испортили эти гады. Неустрашимые. Это из-за них я ездил в Константинополь. Они могли бы ее убить, если бы я опоздал. А теперь она снова с ними. А я — вот, подслушиваю у ставни. Амулет — знак Неустрашимых. Но ведь это чудовищно. Какое отношение к Неустрашимым имеет моя мать? Моя семья? Мои братья?
Ему очень хотелось уйти, но он все-таки не ушел, а продолжал слушать, слушать, слушать. С политики любовники переключились на сплетни, а со сплетен на философию, иллюстрируемую случаями из жизни, а потом снова была любовь, и снова разговоры, и не было этому конца.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ЧЕЛОВЕК ВЕРНЫЙ, НО СЛАДИТЬ С НИМ СЛОЖНО
Ранним утром Владимир, спавший последнее время плохо, сидел на солнышке возле терема, привалившись к стене, закинув руки за голову, а ноги, обутые в легкие сапоги, положив на край низкой повозки. Босиком было бы лучше, но не подобает князю выставлять на показ, при низших сословиях, свои пятки и деформированные в бурной походной молодости пальцы ног.
Следовало еще раз поговорить с Предславой, которая упрямилась, отказываясь отвечать и выходить из светелки, и вообще вела себя непочтительно. Дался ей Болеслав! Неужто на Руси мужиков не стало? Вон среди охранников двое стоят — рослые, молодые, красивые. Ежели неймется, принимала бы у себя ночью вон того, который чуть пониже ростом, с глупым лицом.
Наверное, есть своя прелесть в каждой стадии жизни, и валять дурака с внуками тоже, небось, приятно. А если бы еще уехать куда! Взять с собою Бориса, беспутного пьяницу, ему все равно, где пить, и Предславу с дитем, если таковое наличествует, и прямым ходом куда-нибудь, где меня искать не будут, но где золото в ходу? В Иберию, например. Или в Индию. Нет, в Индии грязно и скучно. Иберия — в самый раз. Там редко бывает холодно, и это радует. Надоел холод собачий, каждый год одно и то же — все кутаются, кутаются, печи топят, моются редко. Свиньи.
Ты смотри, кто к нам пожаловать изволил. Алешка. С Илларионом. Смешной парень Илларион. К Алешке липнет все время, когда последний раз Ипполита видел — неизвестно, ночует у Алешки, ест у Алешки, и Алешка очень не против. А жена алешкина учит парня бриттскому своему наречию. Язык сломаешь.
— Чем обязан? — спросил Владимир в ответ на вежливый поклон от Алешки и на поспешный, после легкого шлепка, поклон от Иллариона.
— Мне нужно срочно отлучиться, — сказал Алешка, как всегда развязно. — Жена сегодня недомогает, Швеле я не верю, а отец мой занят приготовлениями к какому-то бывшему языческому празднику, уж я не помню, какому. Присмотри за Илларионом.
Владимир мигнул от неожиданности.
— Ты, Алешка, совсем оборзел, — заметил он. — Князь Киевский в качестве временной няньки — такого, пожалуй, в истории еще не было.
— А теперь будет, — заверил его Алешка. — Важно создать прецедент. Князей киевских тоже раньше не было, а теперь вот сидишь ты у стены, на солнце греешься. Что тебе, жалко? Или ты занят очень? Илларион тебя любит. Искренне. Это следует ценить.
— Сволочь ты, — сказал Владимир. — Учишь ребенка непочтительности.
— Нет, Александр не сволочь, — вступился Илларион. — Это он обо мне заботится. И ты позаботься. О детях обязательно нужно заботится, в них вся надежда и есть.
Владимир снял ноги с телеги.
— Надолго отлучаешься? — спросил он.
— До полудня, — ответил Алешка, зевая. — Ну, может, чуть позже полудня вернусь. К обеду точно буду. Не съест тебя Илларион за это время, не бойся.
— Я его отдам кому-нибудь из холопов.
— Нельзя, — сказал Александр.
— Совсем нельзя, — подтвердил Илларион.
— Да почему же?
— Неотесанные они, — объяснил Александр. — Чуть что — сразу драться и кричать страшным голосом. Требуют, чтобы дети сидели смирно и молчали.
— Что же в этом плохого?
— У меня тонкая натура, — сообщил Илларион. — Я не могу все время сидеть и молчать. Я очень подвижный и ансивный.
— Какой-какой?
— Экспансивный, — подсказал Александр. — Экстраверт. Как чего в голову взбредет — сразу хочет поделиться со всем человечеством. Не то, что ты — все в себе таишь, пока оно бродить не начнет. Ну, я пошел. До свидания, князь. Илларион, будь с князем вежлив и проявляй снисходительность к его слабостям.