Добронега
Шрифт:
Алешка хлопнул Иллариона по плечу и пошел себе. И пошел, и пошел. Эка вышагивает, орясина. Что это у него за дела такие всегда? Какие-то свои тайные помыслы. Единственное, что я точно знаю — он не против меня, он за. Это так. Но вот кому он на самом деле служит? Не Константинополю, это точно. Не Хайнриху — Хайнрих греков ненавидит. Не Роберу ли? Не Римской ли Курии? И откуда у него такие громадные средства?
— Откуда у Алешки столько денег, а, Илларион?
— Не знаю, — сказал Илларион. —
Владимир засмеялся.
— Жрать хочешь? — спросил он.
— Хочу.
— Не дам, — отрезал Владимир. — Экстравертов полагается кормить с запозданием.
— Это не честно.
— Зато действенно. Ладно, не куксись. Ишь, щеки растопырил. Пойдем, пожрем чего-нибудь.
Накормив Иллариона и заодно себя очень вкусной и сладкой кашей, приготовленной польским поваром, и замечательным же киселем, и рассказав ему смешную сказку про ведьму, питавшуюся исключительно индусами, Владимир решил, что все-таки пора поговорить с Предславой. А Илларион очень кстати под рукой. При нем легче сохранять спокойствие.
— Пошли, Илларион, дочь мою драгоценную проведаем.
По пути в светелку Владимир остановил пробегавшего мимо холопа, собиравшегося проучить помощника повара за нерадивость, и отнял у него розгу.
Не меня ли он собирается сечь, подумал Илларион. Пусть только посмеет. Я Александру пожалуюсь.
У светелки Владимир сказал стражнику «кыш!», украдкой перекрестился, и открыл дверь. Предслава, простоволосая, заспанная, в одной рубахе, сидела на постели и смотрела в окно. Увидев Владимира, она отвернулась к стене.
Илларион вошел за Владимиром и понюхал воздух. Пахло не очень противно.
— Перестань дуться, — попросил Владимир. — Давай поговорим.
— Мне не о чем с тобою говорить, — отрезала Предслава.
— Так уж и не о чем, — усомнился Владимир. — Все-таки я старый и опытный, людей хорошо знаю, да и в средствах не стеснен. Верно, Илларион?
— Зачем тебе эта розга? — спросил Илларион. — Розга — это плохо. Ты брось розгу.
Владимир поднял брови удивленно.
— Вот как? А как же конунг Соломон?
Илларион не понял, при чем тут конунг Соломон, и насупился.
— Конунг Соломон сказал, — объяснил Владимир, — щади розгу только если ненавидишь дитя.
— Ну и глупо, — резюмировал Илларион. — Если ненавидишь дитя, отступись и не трогай его, а розги не при чем.
— А если любишь?
— А если любишь, — резонно возразил Илларион, — то как же у тебя на любимое дитя рука подымется, посуди?
— По-твоему получается, что розги вообще не нужны.
— Иногда нужны. Вот Михе розги нужны.
— Ну, с Михой мы потом побеседуем. А с этой мне что делать?
— С
— Да вон, на ложе сидит, арселем широким простыни примяв?
— А в чем она провинилась?
— Тебе Алешка не сказывал?
— Сказывал, а только он говорит, что это не ее вина.
— Алешка так говорит? А ты слушаешь?
Илларион прикусил язык. Да, подумал он, лишнее сказал. Сейчас он действительно меня выпорет. Вон розга в руке как подрагивает.
— Я слушаю, но верю не вдруг, — ответил он дипломатично.
— Стало быть, не веришь ты, что нет за ней вины?
Илларион промолчал.
— А вот мы сейчас узнаем, — пообещал Владимир, подходя к ложу.
Предслава поглядела на него и отодвинулась было, но он поймал ее за волосы.
Ну, сегодня не меня, подумал Илларион.
Взяв розгу в зубы, Владимир опрокинул Предславу на спину и перевернул ее на живот. Она закричала, и это прибавило ему азарта. Одной рукой вдавливая ее в ложе, другой он потянулся задрать ей юбку, но тут вдруг Илларион повис на этой руке, крича:
— Не смей! Не смей!
Владимир резко выпрямился. Предслава тут же вскочила, слетела с ложа, и отбежала в угол, затравленно глядя на Владимира. Князь выплюнул розгу на пол.
— Ты чего это, — спросил он, глядя на Иллариона строго.
— Не смей ее бить, вот и все, — сказал Илларион.
— Ты дурак, Илларион. Я ж не калечить ее собирался, а так, розог пять-шесть по арселю, для ума.
— Для ума книжки греческие читают, — возразил Илларион. — А бить нехорошо.
— Ты не понимаешь, Илларион, — Владимир говорил, глядя на Предславу. — Мне с нею побеседовать надо.
— Ну и беседуй. А бить зачем.
— Так она не слушает, что ей говорят! — крикнул Владимир. — Какая уж тут беседа!
— Наверное, ей неинтересно, — предположил Илларион. — Так бывает. А бить нельзя. Когда мне неинтересно, а Ипполит меня бьет, я все равно не слушаю, а только страдаю.
Владимир сел на ложе и подпер подбородок кулаком.
— Что же мне делать, Илларион? Она меня не слушается.
— Это по-разному. Когда меня Маринка не слушается, я ее пугаю.
— Как же ты ее пугаешь?
— Я ей говорю, что больше не приглашу ее в дом Александра, потому что она меня только позорит.
— Хм, — сказал Владимир. — И она начинает слушаться?
Илларион подумал.
— Нет, — честно признался он.
— Так какой же смысл ее пугать?
— Для порядку.
— Нет сладу с бабами, — серьезно и с чувством сказал Владимир. — Хочешь замуж за Болеслава? А? Говори, гадина.
Предслава воззрилась на него.
— Говори, пока я добрый. Говори, пока ребенок здесь. Говори, сволочь.