Добронега
Шрифт:
— Как мало верных людей! — пожаловался он.
— Да, — подтвердил Александр. — Позор какой-то. Все продажные. Тебе нужно собираться в Берестово. Один больше никуда не ходи. Я все время буду с тобой. — Он вдруг выругался. — Diabolo! Мало. Меня одного — мало. Еще бы кого-нибудь, или двух. Ладно. Я могу тебя спасти. Не власть твою, но тебя. И Бориса. Понимаешь?
— Я поговорю с воеводами.
— Добрыня тоже говорил с ними — и видишь, чем кончилось. Теряя власть, правитель теряет также и неприкосновенность. Никакие воеводы не защитят тебя от стрелы, пущенной с пятидесяти шагов,
— Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю… Можно было бы сбежать. Не впервой. Но тебе бежать нельзя. Тебя никто не примет к себе. Посему тебе нужно исчезнуть.
Владимир улыбнулся.
— Сделать так, чтобы тебя не искали. Тоже самое нужно произвести с Борисом.
— Не понимаю.
— Имя у тебя будет новое. Средства я тебе предоставлю какие угодно. И Бориса с собой возьмешь.
— Алешка, это несерьезно. Я не могу бросить страну. Она погрязнет в междоусобицах, утонет в крови, задохнется.
— Страна бросила тебя. Недели три назад. Пойми ты это.
— Дай-ка мне чего-нибудь выпить. Покрепче. — Немного подумав, он добавил: — Надо бы завещание написать.
— Напиши. Скажи-ка мне, князь… Тот парень, который тебе Предславу… Хелье… э… ты его к себе на службу определил?
— Да. Но он, неблагодарный, исчез куда-то, вместе с другом своим. Я им дал комнаты в тереме. Дом, где они жили раньше, сгорел. Пес их знает, где они. Ты прав, люди хорошие.
— Где Хелье, я знаю.
— Знаешь?
— Его видели в Римском Кроге. Он часто туда наведывается.
— Пьяница. Такой молодой, а уже по крогам ходит. Человек верный, но сладить с ним сложно, как оказалось.
— Мы за ним пошлем, когда придет время. Пиши, князь, вот тебе чистая хартия.
Неделю в Киеве царило странное напряженное затишье, какое бывает перед большим событием, а на восьмой день в Десятинной ударили в колокол. Страшная весть облетела город еще до того, как биричи объявили о ней на площадях. Это не укладывалось в головах населения, большинство которого родилось уже во время правления Владимира, этому трудно было поверить — даже печенеги примолкли, а кроги стояли пустые.
Сразу за вестью по городу побежали темные слухи о том, что весть для чего-то скрывали, что тело закатывали в ковер и опускали в подпол, и волокли в санях.
— Какие еще сани? — с недоумением спрашивал кто-то, но ему не отвечали, было не до того.
Тело Великого Князя доставлено было не в Десятинную, но в Михайловскую церковь. Ипполит давал указания. Выставили стражу.
К вечеру к Михайловской неожиданно прибыл Святополк в сопровождении пяти дружинников. Он желал видеть тело. Ипполит отвел князя в сторону и некоторое время тихо с ним говорил. Святополк мертвенно побледнел и, взглянув на закрытый гроб, не стал настаивать, чтобы его открыли.
О болезни князя и скорой кончине ходила молва, говорили разное. Говорили, что князь был отравлен. Говорили также, что он был убит и обезображен. Вскоре стали говорить, что сделано это было по приказу Ярослава Новгородского.
Мария, бледная, осунувшаяся, пришла в Михайловскую одна, без служанки,
На улицах раздавался плач. Плакали не только женщины — плакали воины, ремесленники, купцы. Плакали священники — греки вместе со славянами. Плакали прижившиеся в Киеве мигранты из разных стран. Оставшиеся в городе дружинники ходили подавленные.
Не все эти слезы были искренни, не все исходили от души. Оплакивали не человека — символ, не отца — князя, не благодетеля — правителя. В состоянии подавленности, в мрачном беспокойстве, первые приказы были все-таки отданы и мрачно выполнены. Половину Косой Сотни взяли под стражу. Остальная половина затаилась. Им было не до плача — каратели при перемене власти часто становятся первыми жертвами.
Но были и искренние слезы.
В самом дальнем углу жилой пристройки, отделенной от Михайловского Храма плетнем, босая тощая Маринка утешала лежащего на полу, пузом вниз, Иллариона, робко и неумело гладя его по голове. Общегородской плач ее напугал, а не расстроил, а с Владимиром она лично не общалась. Илларион скулил, сопливился, чесал взлохмаченную голову, и тер, привставая, грязным кулаком глаза и щеки.
Князя хоронили с почестями. Глава Десятинной Анастас заявил было о своих правах, но Ипполит так на него глянул, что Анастас поспешно замолчал и отошел в сторону. Ипполит прочел молитву, и еще молитву, по-гречески.
Прошло три дня.
На четвертый биричи объявили о принятии присяги новым правителем, Великим Князем Святополком. Благословился на правление он в Десятинной, у Анастаса.
В Римском Кроге в тот день посетителей было мало. Разделывая изящным пониардом седло барашка, Гостемил говорил:
— Вопреки сложившемуся у людей вульгарных мнению, никакая пища, друг мой Хелье, не является на самом деле вредной. Все дело в количестве поглощаемого и скорости поглощения.
К столику подошел гусляр и, проведя рукой по струнам, хотел было затянуть песнь.
— Ах, нет, друг мой, — прервал его Гостемил. — Ни в коем случае. Ты уж пожалуйста не пой. Поешь ты очень скверно, к тому же всему свое время. Когда нам захочется послушать плохую музыку, мы сразу дадим тебе знать. Отойди, пожалуйста.
Хелье слушал, комментировал, пробовал по совету Гостемила разные кушанья, и находил, что новый его знакомый — удивительно приятный человек. Отвлекает от дурных мыслей по поводу амулетов, норвежцев, кончины Великого Князя, и прочего всякого.
Гонец из детинца сразу привлек к себе внимание. Он вел себя так, как будто хотел скрыть, что он — гонец из детинца, и, возможно, именно в связи с этим это тут же стало всем понятно. Подойдя к хозяйке, он начал что-то выспрашивать у нее, и в конце концов она кивнула в сторону столика Хелье. Гонец сделал вид, что ему нет до Хелье никакого дела, сел неподалеку за свободный столик, выпил бодрящего свира, громко сказал «эх, хорошо-то как!» чем снова привлек к себе внимание всего крога, и, когда все глаза устремлены были на него, встал, и независимым шагом направился к сигтунцу, будто только сейчас его увидел и что-то в увиденном его заинтриговало.