Злые компаньоны
Шрифт:
— Я пошел в сортир. Когда вернусь, ты у меня отсосешь.
Заперев дверь в сортире, я вытащил иголку, самую обычную швейную иголку, какую стащил у матери и носил с собой многие годы. Я потянул свой член рукой, писая то на пол, то в раковину. Покончив с этим, я оттянул до конца коричневую крайнюю плоть, окаймлявшую кончик, и проткнул ее иголкой подальше от отверстия. Кровь не появилась. Я надавил, но ничего не было. Когда я вернулся, Полетт скрепила платье двумя английскими булавками, к тому же она заказала себе выпить. Кровавую Мэри. Она хотела что-то сказать,
— Накрась губы. Твой рот высох, как фаршированная рыба.
Получился шикарный разговор. Мне стало стыдно.
Полетт ничего не сказала, пока красила губы. Ее губы стали блестящими и довольно влажными. Затем она взглянула на меня. На мгновение, глядя в ее глаза, мне показалось, что Полетт отпустит какую-нибудь остроту, но я опередил ее.
— Здесь этого нельзя делать. Лезь под стол.
Полетт с тревогой огляделась, видно, изголодавшись по этому, но фригидность все же давала о себе знать. Однако она скользнула вниз и исчезла под столом. Над баром работал телевизор, играла команда «Джайентс».
Упершись локтями в колени, я допил ее напиток и ждал. Полетт расстегнула молнию так, будто подобной ерундой она занимается каждый вечер, и забралась в мои трусы. Я вообразил ее сидящей на корточках и вынудил свою проклятую штуку выпрыгнуть ей навстречу, наблюдая, как польские эмигранты у бара стреляют сквозь зубы друг в друга струйками пива.
Полетт задержалась у иголки, как я и ожидал, но ненадолго. Она не из тех. Она подула на иголку и затем подняла ее языком всю целиком. Полетт тут же стала грызть ее зубами. Чтобы не подпрыгнуть, я прикусил кубик льда. Словно пилой она отрезала мой член. Мои глаза подергивались, вопреки охлаждающему воздействию кубика льда. Возможно, именно поэтому ко мне подошел крупный поляк и сел рядом.
— Мне надо поговорить с тобой.
— А что такое?
— Разве ты не подмигивал мне?
Поляк действовал без обиняков. Я засунул пальцы в уши Полетт и стал управлять ее головой, ибо почувствовал что-то в своем позвоночнике.
— Ты не подмигивал?
Поляк не отвязывался, оскорбляя слух своим акцентом и обоняние своим вонючим дыханием. Мне захотелось блевать, и я еще глубже воткнул пальцы в уши Полетт.
— Нет! Ты толстопузый педераст! — крикнул я, кончая в этом липком рту с неровными краями, который застрял между моих ног. Под давлением иголка вылезла наружу, и боль стала невыносимой.
Поляк сильно ударил меня по лицу в тот момент, когда увидел, что у меня глаза вылезают на лоб. Удар рассек мне губу, но я был готов сказать ему спасибо за то, что он отвлек мои мысли от головки члена.
— Ты назвал меня педерастом? Я убью тебя, — пробормотал он, но я не обращал на него внимания, ожидая нового появления моей Венеры. Полетт ждала, пока поляк не убрался в свой рай, и выплыла из-под стола с растрепавшимися по лицу волосами. Она посмотрела на себя в зеркало пудреницы, новым взглядом оценивая потери. Полетт взяла мой не очень чистый носовой платок, стерла кровь и начала причесываться. Никто у бара не обращал на нас никакого внимания. Игра все еще продолжалась.
— Пей
— Тебе ведь нравился вкус крови, — сказал я.
— Я бы не отказалась пройтись по тебе лезвием бритвы.
Это было сказано без всякого чувства, будто она знала, что я не обижусь. Мы просто обсуждали вопрос об удовольствии.
— Мне хотелось бы воткнуть язык тебе в задницу, а затем откусить у тебя одно яйцо.
— А мне бы хотелось до боли колотить твои титьки.
Мы продолжали в таком духе, пока не устали от этой игры. После чего дружно расхохотались. Я не думал, что мы оба станем вместе смеяться над чем-то — мои отношения с ней были серьезны, как на панихиде, и столь же непроницаемы, как склеп. Любые шутки отпускались в мой адрес.
Уходя из бара, мы держались за руки и улыбались всем, после того как вместе испытали нечто бурное, так, что казались близнецами.
В квартире я познакомил Полетт с Энн и пошел за пивом. Я наблюдал, как обе, словно суки, принюхиваются друг к дружке.
— Где этот сводник нашел тебя? — ласково спросила Энн, выпуская когти.
— О, мы ведь давние друзья, правда? — ответила Полетт, взглядом ища у меня поддержки, но я проигнорировал ее. Это не расстроило ее. Полетт редко теряет голову, особенно когда имеет дело с женщиной.
— Зачем он привел тебя?
— Он хотел показать мне свою шлюху.
— Что ты говоришь? Это правда?
Энн адресовала этот вопрос мне, но она лишь фехтовала, ожидая момента, когда сможет нанести укол. Я схватил кота Уайно и начал гладить его против шерсти. Кот зашипел, укусил меня и спрыгнул на пол. Я пошел в спальню прилечь и закрыл лицо подушкой. Подушка пахла Энн — вчера мы подложили эту подушку ей под бедра, чтобы мне легче было добраться до ее зада, — я засунул ее себе между ног, прижал к исстрадавшемуся члену и уснул.
Было уже темно, когда я проснулся. Я вспотел, как обычно, когда мне снится плохой сон. По моей шее полз таракан; я схватил его, сел в постели и поджег его, закурив первую за тот вечер сигарету. Мне не хотелось курить, ибо это убивало запах и во рту всегда появлялось ощущение пепельницы, но я не мог бросить это занятие. Если и у меня когда-то была сила воли, то она испарилась вместе с претензиями стать актером и с большей частью моего тщеславия. Я наслаждался пробуждением, ибо чувство пустоты и незначительности надо было заполнять ощущением, чтобы жить.
Когда я вышел из спальни, Энн и Полетт вместе мыли посуду на кухне. Они убрали всю квартиру. Уайно выгнали на пожарную лестницу, откуда кот царапался в окно.
Я попросил кофе, но обе не обратили на меня никакого внимания. Стало очевидно, что девицы вошли в союз, в котором для меня места не нашлось.
— Что стряслось с вами обеими? — спросил я.
— Стряслось, приятель? Ничего не стряслось. Совсем ничего, приятель, — наконец откликнулась Энн.
— Так я вам и поверил.
— Да. Твоя малышка сосет, как ангел, — сказала Полетт.