Злые компаньоны
Шрифт:
Таксист рассердился, но также испугался.
— Ты, чокнутый кусок мяса, убирайся с моей дороги!
Я вцепился в капот и жалобно рассказывал о случившемся, пока ему не пришлось перестать валять дурака и усадить меня в машину. На заднее сидение, на целлофан.
Я даже уговорил его отнести меня наверх, он все время проклинал меня за перепачканную одежду. Энн возбудила таксиста руками и в два счета выпроводила из квартиры, когда тот достиг оргазма. Меня она положила на пол кухни. Линолеум. Уайно пришел обнюхать меня, и я
— Во что ты опять вляпался? Ты похож на кусок гамбургера, который кот изверг из желудка.
Я почти не слышал ее слов; я вслушивался в тон ее голоса, в котором перемешались сочувствие и интерес, плотский интерес.
— Я резвился в лесу.
— Ты хочешь сказать, что развратничал в парке? Я слышала рассказы об одном вампире.
Но она улыбнулась злой улыбкой шлюхи-людоеда, и я расслабился. Я устроился на полу, и хорошо сделал, потому что в конце концов пролежал на нем всю ночь. Оказалось, что она имела виды на меня.
Сначала она обработала раны антисептическими средствами, перевязала несколькими бинтами и искупала меня. Я перестал волноваться и наслаждался ее вниманием. Энн показала себя весьма опытной медсестрой и, похоже, не получала удовольствия от незначительной боли, которую причиняла мне.
— Тебе это нравится, правда?
— Мне это весьма приятно.
Я не хотел связывать себя словом. Мне хотелось посмотреть, что произойдет дальше.
— Как получилось, что ты вот просто так отправился в этот парк?
— Ты беспокоилась обо мне?
Энн ущипнула меня за бедро.
— Не разыгрывай скромного. Мне просто хочется знать.
— Да, мне нравятся трава и деревья.
После этого она умолкла. Да мне и самому не понравились эти слова, поэтому я вычеркнул сказанное из памяти и снова заявил то же самое:
— Меня привлек запах травы и земли.
— Ты рехнулся.
— Я никогда этого не отрицал. Отнюдь нет.
У меня возникла потребность взорвать свой сжатый рот и начать бормотать подобно обезьяне.
— Значит, мы оба рехнулись.
Я взглянул на нее, надеясь уловить какое-нибудь изменение, на которое можно было бы отреагировать, но ее лицо оставалось бесстрастным.
— Разве не чудесно, если мы так считаем? — спросил я.
Как раз в это время вошла Полетт вместе с клиентом".
— Почему у него такой вид? — спросила она Энн.
— Его схватили в парке со спущенными штанами.
— Он плохой мальчик, — заключила Полетт.
— Да.
Обе уставились на меня. От этого у меня встал член. Клиент оказался еще ребенком, немного полноватым, вернее, весьма тучным. Он прислонился к двери (на самом деле он держался за дверную ручку) и глазел на меня, вытаращив глаза. Полетт взяла его за руку и притянула к себе.
— Из него
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Вот черт. Ну-ка, толстяк. Пошли в спальню.
Было видно, что у того сложилось иное мнение об этой сумасшедшей шлюхе, однако ему также, скорее всего, стало понятно, что та не отпустит его. Клиент последовал за ней, как баран, которому суждено расстаться с яйцами. Баран догадывается, что ему грозит опасность, но не совсем понимает, в чем она заключается. Клиент закатил глаза.
— Ты бы не против зайти туда, верно? — поинтересовалась Энн.
— Полетт не умеет трахаться.
— Ты врешь.
Я закрыл глаза.
— Хорошо, я вру. Радуйся этому.
С Энн что-то было не так, будто она вот-вот ударится в ревность. Такая неопределенность тревожила меня. Она сидела за кухонным столом и нервно, урывками попыхивала сигаретой. Энн пускала кольца дыма и пронзала их струей дыма. Она вскинула голову. Энн высморкалась, и я заметил, что она плачет.
— Что с тобой? — спросил я. Я старался говорить грубым голосом, чтобы не смущать ее.
— Ты все равно не поймешь.
Энн не выкрикнула эти слова; нет, ее голос прозвучал мягче, чем я когда-либо слышал. И тут я не на шутку забеспокоился.
— Тогда объясни мне.
— Все, что ты знаешь о любви, состоит из матерных слов.
— Любовь! Тебе нужен друг сердца, ты глупая курица!
Это и в самом деле взбесило меня, будто меня прервали в момент совокупления. Услышав громкие голоса, из спальни вышла Полетт вместе со своим клиентом. На клиенте все еще была рубашка, а его поникший член перепачкался дерьмом. Я снова закрыл глаза.
— Что бы я ни делала, никак не могу заставить этого тупицу кончить, — жаловалась Полетт.
— Дай я займусь им, — вызвалась Энн.
Она подошла к окну, шлепая голыми ногами по полу. На окне у нее стояли одни растения, в одном-двух горшках находилась марихуана. Я настороженно прислушивался, пока Энн медленно приближалась ко мне, неся что-то. Тишина. И тут на мое тело упали капли, словно кто-то мочился. Я открыл один глаз. Энн неторопливо сливала на мое тело грязь с растений и окапывала меня.
— Ты хочешь сделать из меня саженец? — спросил я.
Было приятно видеть, что Энн снова оказалась в затруднительном положении. Под тяжестью горшков она стиснула зубы, а ее уши покраснели от смущения. Теперь она любила меня, как в сказках; но мне это было безразлично. «Любовь не выражается добротой или капризом, бессмысленными жестами и словами», — говорил я, обращаясь к ее ушам. Ее острым, маленьким ушам, которые я любил кусать. Вот в чем все дело — в любви. Я любил покусывать ее уши. Я серьезно задумался о том, что меня сажают, пытаясь внедрить свои мысли в сознание Энн и вытащить ее из болота, в котором она завязла.