Забавы Палача
Шрифт:
Хрип умирающего перешел в надрывный кашель. В комнату вбежали врач и сиделка. Медведь отошел от кровати и невидящим взглядом уставился в окно.
— Все, — сказал врач и отправился мыть руки к раковине в углу палаты. Сиделка накрыла забинтованную голову Обезьяны простыней. Медведь выключил магнитофон и вынул кассету. Сорвав предохранительные наклейки, чтобы случайно не стерли запись, он вложил кассету в конверт, надписал адрес, запечатал конверт и протянул его своему коллеге.
— Ну, сказал он что-нибудь? — спросил врач, вытирая руки.
— Немного, — ответил Медведь. — Очень немного. Ему и говорить-то было почти нечем.
— Но вы знаете, кто это сделал?
— Думаю,
— Это что, всегда так? — спросил полицейский. — Когда умирают, всегда хрипят?
Молодой полисмен явно был не в своей тарелке. Нашли кого прислать, подумал Медведь, но, с другой стороны, рано или поздно ему все равно пришлось бы с этим столкнуться.
— Не всегда, — ответил он на вопрос полисмена. — Но довольно часто. Не зря же это назвали предсмертным хрипом. — Он кивнул на конверт с кассетой. — Передай ее следователю фон Беку. Думаю, на воздухе тебе полегчает.
Из больницы Медведь направился в “Беренграбен” — перекуешь и подумать. Наверное, уже через полчаса будет готов ордер на арест Иво. И на этот раз простым допросом не обойдется. Кретин! Его обвинят в убийстве — по крайней мере, если не вскроются какие-нибудь доселе неизвестные обстоятельства. В любом случае ему грозит срок, и немалый.
Обезьяна, строго говоря, скончался не от ударов цепью по лицу — его сбил грузовик, когда он в панике бежал по улицам близ центрального вокзала. Иво со своей цепью, безусловно, послужил причиной этой паники, но вот виновен ли он в убийстве, пусть решают судьи. Но что на него нашло? Откуда такая жестокость? В его полицейском деле нет ни намека на насилие, и Медведь был готов поспорить, что до сих пор Иво ничего подобного не делал. И все-таки Обезьяна, без сомнения, не врал: на него напал Иво. Интересно, представлял он себе, на что способна мотоциклетная цепь? Похоже, нет. Но вряд ли это послужит ему достаточным оправданием в глазах присяжных. Медведь сомневался, что Иво долго протянет в тюрьме.
Обезьяна почти не приходил в сознание, но моменты прояснения все же были. Особенно запомнился Медведю один такой момент, когда Обезьяна сказал: “…и я отдал их ему. Отдал. Отдал. Но он не остановился. Он сумасшедший. Я отдал их ему”. Интересно, что имел в виду Обезьяна. И кого или что — “их”?
Еда была вкусная. Медведь попытался было набросать на салфетке список вещей, о которых мог говорить Обезьяна, но потом она понадобилась ему, чтобы стереть соус с усов. Он подумал, что смерть Обезьяны, пожалуй, пойдет Берну на пользу. Жаль только Иво. И еще Медведь подумал, что, услышав об очередном трупе, шеф уголовной полиции опять будет рвать и метать — то, что убийца известен, вряд ли его успокоит.
Ну что ж, у начальников свои печали.
Это был третий или четвертый визит Фицдуэйна в студию Саймона Бейлака — художника, с которым Эрика фон Граффенлауб познакомила его на вернисаже Куно Гоншиора. В Саймоне не было ни скрытой озлобленности, свойственной некоторым творческим натурам, ни комплекса неполноценности — результата долгих лет безвестности и непризнания. Манеры его были приятными и непринужденными, а речь пестрела остроумными шутками. Он был широко образован, много путешествовал. Словом, трудно было найти более приятного собеседника.
Саймон часто уезжал — с выставкой или просто в поисках новых впечатлений, а когда жил в Берне, то устраивал у себя нечто вроде салона. Каждый будний день художник делал в работе перерыв с двенадцати до двух, чтобы выпить кофе и поболтать с друзьями. В другие часы Бейлак ревностно охранял свое уединение. Двери его дома запирались: он рисовал.
Целое крыло специально переоборудованного склада на Вассерверкгассе было оклеено пестрыми афишами многочисленных европейских и американских
В обществе у Бейлака была прекрасная репутация. Он обладал редким умением слушать и очень мало говорил о себе. Но тем не менее Фицдуэйн узнал, что Бейлак родился в Америке, в молодости приехал в Европу, изучал живопись в Париже, Мюнхене и Флоренции, а в Берн его привела любовь к женщине.
— Мой роман с Сабиной оказался довольно скоротечным, — рассказывал Бейлак, — а вот роман со столицей Швейцарии растянулся на всю жизнь. Эта тихая столица оказалась более верной, чем женщина. Она прощает мне мимолетные увлечения другими городами, потому что я всегда возвращаюсь к ней. Швейцарская столица обладает очарованием опытной женщины. Наивность и молодость привлекают новизной, но в наличии опыта и зрелости есть своя неповторимая прелесть. — Он засмеялся, как бы давая понять, что не стоит принимать его откровения слишком всерьез. Частенько его собеседникам бывало довольно трудно понять, что Бейлак действительно принимает всерьез. Его открытая, дружеская манера говорить в сочетании с тонким чувством юмора практически не позволяла заглянуть в него поглубже. Да Фицдуэйн и не пытался сделать это. Ему нравился этот гостеприимный человек, и он отдыхал душой в его обществе.
А иногда ирландцу очень хотелось отдохнуть. Эти три недели в Швейцарии были не из легких. Кроме членов семьи Граффенлауб, ему пришлось поговорить о Руда с шестью десятками людей. Это было небесполезно и даже по-своему интересно, но в то же время крайне утомительно.
Не последнюю роль играл пресловутый языковой барьер. Большинство его собеседников говорили, казалось — вот именно что казалось! — на отличном английском. Но при этом постоянно присутствовало напряжение, свойственное разговорам на неродном языке. Особенно вечерами, когда люди устают и расслабляются под действием спиртного. Они бессознательно погружаются в стихию родного языка. Медведь однажды посоветовал ему выучить бернский диалект немецкого. Фицдуэйн ответил ему, что, учитывая патологическое нежелание ирландцев выучить даже родной язык, этот совет — по меньшей мере трогательная наивность.
Количество посетителей ежедневного салона Бейлака колебалось от нескольких десятков до нуля — в зависимости от погоды, кулинарных пристрастий и осведомленности друзей художника о его пребывании в Берне. Тех, кто рассчитывал скоренько и вкусно перекусить у Бейлака, ждало разочарование: за столом хозяин предпочитал разговор, а тонкие вина и деликатесы следовало поискать в другом месте. Здесь вам предлагали холодные мясные закуски, сыры, пиво. Меню практически не менялось.
Этот день выдался довольно спокойным, и поскольку Фицдуэйн пришел попозже, а другие гости ушли пораньше, ирландец и Бейлак впервые оказались наедине.
— Как вам нравится наш милый городок? — спросил Бейлак.
Он откупорил гуртенское пиво и отхлебнул прямо из бутылки. Фицдуэйн заметил, что во время работы Бейлак выдерживал богемный стиль. И напротив, на вечерних приемах всегда демонстрировал изысканность и даже некую чопорность. Вообще Бейлак был немножко актер.
— Как видите, я до сих пор не покинул его. — Фицдуэйн решил попробовать “бюнднерфляйш” — нежную, тонко порезанную телятину, которая много месяцев вялилась в горах.
— А как двигаются ваши изыскания?