Забавы Палача

О'Рейли Виктор

Полицейские допросили старика, но он ничего им не сказал. Он знал Иво и несколько раз помогал ему, как и другим бродягам — кормил, иногда давал немного денег. Он разбогател в Берне, и теперь, когда жена умерла, а дети разъехались, решил, что пришло время сделать что-нибудь хорошее для города, который был так добр к нему. Он занимался посильной благотворительностью.

Полицейские давно знали об этом и относились к старику с уважением. Они также знали, как это знает любой мало-мальски опытный полицейский, что старик лжет, утверждая, что не видел Иво, но ничего не могли с этим поделать — они поблагодарили старика и ушли восвояси.

Они отметили свои подозрения в рапорте и решили наведаться сюда через недельку — может быть, старик передумает.

Двое подручных Кадара не страдали таким избытком такта. Памятуя об участи Зигфрида, они не захлопнули свои блокнотики и не стали вежливо прощаться, когда поняли, что старик врет. Они связали его и хорошо обработали, и за последние десять минут своей жизни он испытал больше боли, чем за все предыдущие семьдесят три года.

Когда он захотел говорить, ему не вынули кляпа изо рта. Дрожащей рукой он написал на листке бумаги все, что знал. Квартирка была небольшая, и они не хотели рисковать — вдруг старик закричит. Потом они снова стали мучить его, чтобы он подтвердил то, что написал. Старик подтвердил. Несмотря на возраст, он был еще в хорошей физической форме. Сердце его никак не останавливалось, и сознание того, что он предал Иво, причиняло ему не меньшую боль, чем пытки.

Удовлетворясь тем, что они узнали, как теперь выглядит Иво, и убедившись, что из старика выжато все, что можно, визитеры повесили его. Отыскать Иво было делом нескольких дней. В конце концов, Берн — маленький городишко.

Шеф уголовной полиции был погружен в приятные грезы. Напряженный ритм работы последних дней вызвал вполне понятную реакцию — краткий двадцатиминутный визит к Матильде на ее квартиру в переулке Брунненгассе, — и теперь грезы шефа были окрашены в приятные эротические тона. Когда раздался телефонный звонок, он все еще пребывал в хорошем расположении духа. Узнав голос патологоанатома, он понял, что ничего хорошего ему не сообщат. Чего ждать от человека, который всю жизнь потрошит мертвецов.

— Я насчет Эрнста Кунцлера, — сказал патологоанатом. Шеф напряг память. Ну да, конечно. По статистике в Берне в среднем два самоубийства в неделю. Это — самое последнее.

— Старик, который повесился? Как же, как же, помню. Так что с ним?

— Он не повесился, — сказал патологоанатом. — Ему помогли. Но это еще не самое страшное.

Хорошее настроение улетучилось без следа, и шеф уголовной полиции почувствовал себя совсем больным.

В Ленке Фицдуэйн собирался провести три встречи и заодно посмотреть на настоящий горнолыжный курорт. Конечно, Ленк был не из тех курортов, где есть собственный аэродром для реактивных лайнеров и на чьих заснеженных склонах можно встретить членов королевских фамилий, кинозвезд и арабских шейхов в окружении свиты телохранителей; это было место семейного отдыха самих швейцарцев и редких знатоков-иностранцев. К тому же, сейчас был не сезон, хотя отдыхающих это явно не огорчало.

Добравшись до долины, в которой располагался Ленк, Фицдуэйн почувствовал легкое разочарование. Не так представлял он себе настоящий горнолыжный курорт: коровы на серо-коричневых склонах, пожухлая трава, словно и не знающая здесь, в горах, о наступлении весны, редкие альпийские цветы, прилепившиеся к склонам деревянные домики — и никакого снега.

Яркое солнце слепило глаза. Он прикрыл их рукой и огляделся по сторонам.

Потом поднял взгляд повыше и повеселел. Рекламные проспекты не лгали. Сам поселок был в полудреме, но лыжный подъемник исправно работал, и там, вверху, за узкой полоской невысоких деревьев на ослепительно-белом снегу пестрели разноцветные фигурки лыжников.

Он решил купить темные очки. Пересчитывая сдачу, подумал, что цены растут с каждым метром над уровнем моря. Как говорила Эрика: “С какой стати мы должны платить на двадцать процентов больше за дополнительную пару тысяч метров?” Вдохнув свежий горный воздух, Фицдуэйн решил, что она была неправа в своем негодовании.

На вид Марта фон Граффенлауб вполне соответствовала своей роли старшей сестры. В отличие от Андреаса, Врени и Руди, которые были еще не совсем оперившимися, она производила впечатление взрослой женщины: уравновешенная, спокойная и умеренно дружелюбная.

Наверху, где они условились встретиться, было жарко, и они сидели на открытой веранде деревянного ресторанчика, наблюдая за лыжниками. Слышно было, как те со свистом проносятся по снегу, на виражах веером взлетающему из-под лыж.

На Марте были лыжные ботинки, ярко-красные непромокаемые штаны и майка с короткими рукавами, сшитая, похоже, из одних дырочек. Интересно, не холодно ли ей сверху и не жарко ли снизу? У Марты была отличная фигура, и от всего ее тела, покрытого золотистым загаром, веяло жизнелюбием и здоровьем. Ее соски были почти такими же твердыми, как у Эрики. Странно: раньше он не думал, что швейцарские женщины так сексуальны.

Подавив желание потрогать эти тугие соски, Фицдуэйн перевел взгляд на далекий склон. На таком расстоянии лыжники смахивали на малышей детсадовского возраста. В костюмчиках, в темных очках, на лыжах — похоже, они прямо так и вышли из утробы матери. Одна фигурка свалилась набок и закричала, как настоящий ребенок. Не исключено, что эта крошка на самом деле какой-нибудь майор швейцарской армии, подумал Фицдуэйн.

— А вы не слишком разговорчивы, — сказала Марта и улыбнулась. Она умела, не теряя дистанции, окрасить разговор волнующей чувственностью. — Приехали из Берна в такую даль, карабкались в горы, чтобы встретиться со мной. И вот теперь молчите.

— Мне немножко не по себе, — сказал Фицдуэйн. Он пил горячий глинтвейн. Казалось бы, неплохая штука, когда вокруг снег; но, с другой стороны, его темные очки и так заливало потом. — Эти штуки напоминают мне вертолеты, — Фицдуэйн кивнул в сторону лыжных подъемников, которые с лязгом ехали вверх метрах в ста от них. — А вертолетов я не люблю.

— Ну, это вполне безобидные устройства. С ними довольно легко управляться. — Она заметила, как очки Фицдуэйна изменили наклон соответственно перемещению его взгляда на уровень ее сосков, и щеки ее порозовели.

— Да-да, — пробормотал Фицдуэйн. Он подумал, что на высоте алкоголь и впрямь действует сильнее. Встав, он направился в бар еще за одним глинтвейном для себя и виски для Марты. Посетители ходили вразвалку, грохоча по деревянному полу ботинками, как ковбои из дешевого вестерна. Он, похоже, туг единственный человек, у которого на ногах не лыжные ботинки, а обычные туфли. Ковбой лет пяти перед ним купил что-то, сильно напоминающее пиво. Фицдуэйн покачал головой. Видно, у себя в Ирландии он поотстал от жизни. Протолкнувшись через толпу ковбоев, он поставил виски на столик перед Мартой.